17.06.18
Израильский образовательный центр подверг цензуре Леонардо да Винчи
Образовательный центр в израильском городе Раанане решил повергнуть цензуре знаменитую работу Леонардо да Винчи «Витрувианский человек», прикрыв гениталии изображенного там мужчины «фиговым листом» из ткани...
17.06.18
История Русского Портрета
Написать портрет на заказ по фото или с натуры в наши дни несложно, достаточно обратиться в художественный салон «Русский Портрет», где Вам будет предложен большой выбор художников-портретистов, причем, каждый из живописцев прекрасно справится с поставленной задачей. А как обстояли дела раньше?
16.06.18
Искусство , секс, наркотики. Что приятнее?..
В последние дни на страницах научных журналов, в социальных сетях, на телевидении исследователи ломают копья, чтобы определиться в одном, весьма животрепещущем вопросе: отличается ли наслаждение, получаемое от искусства, от наслаждения, получаемого от сладостей, секса или наркотиков...


  • «Лирика» в «Русском Портрете»
    Галерея «Русский Портрет» приглашает посетить персональную выставку замечательной петербургской художницы Веры Казаку «Лирика». На выставке представлено более 30 работ, выполненных в различных техниках: масло, акварель, пастель и др... С 11:00 до 19:30, кроме ПН. Телефон для справок: +7(812)272-59-31...
    30.05.18
  • Онлайн-выставка Евгения Марышева «Монады» на сайте «Русского Портрета»
    Скульптор, живописец и график в одном лице — это Евгений Фёдорович Марышев. Он известен и в России и за рубежом, а его творчество — уникальное явление в культурной жизни Санкт-Петербурга. На нашей выставке мы представляем лишь незначительную часть его многогранного наследия - малую серию «Монады», созданную в период с 1994 по1996 год...
    30.03.18
  • Открылась персональная выставка Александра Уткина
    Сегодня, 13 февраля 2018 года, в художественной галерее «Русский Портрет» открылась персональная выставка замечательного петербургского художника Александра Уткина. Приглашаем всех желающих. Со ВТ по ВС с 11:00 до20:00. Вход свободный. Справки по тел.: +7 (812) 272-59-31...
    13.02.18

Юрий Носов: «Коллекционирование - это интуиция, помноженная на насмотренность»

06.12.16

коллекционеры частные коллекции юрий носов

Юрий Носов, страстный коллекционер и куратор со стажем, «первооткрыватель»  ленинградской школы живописи, в интервью изданию «Artandhouses» рассказывает  о своём уникальном собрании, «Черном квадрате» Малевича как формуле новой эстетики, о забытых художниках, собственных открытиях и о том, как самому стать экспертом...





«Можете очертить границы вашего собрания?

Я собираю русское искусство первой половины ХХ века. Начинал я с работ шестидесятников и в первую очередь Анатолия Зверева, но со временем мои интересы сместились к началу века. В прошлом году на выставке «Русский авангард: от рассвета до заката» состоялась презентация каталога моей коллекции, и авангард — значительная ее часть.

Сейчас в Царицыно я показываю то, что не вошло в ту экспозицию и что принято называть Серебряным веком. В последнее время искусствоведы трактуют эти понятия довольно широко, но на данной выставке я придерживаюсь более традиционного взгляда. В экспозиции представлены главным образом работы мастеров «Мира искусства» и «Союза русских художников».

Важная часть моего собрания — ленинградская школа 1920—30-х годов. Это мой самый амбициозный проект, которым я горжусь. Мне удалось найти и открыть целый пласт забытых к концу 1980-х художников — Владимира Гринберга, Александра Ведерникова, Александра Русакова, Марию Казанскую, Эдуарда Криммера, Татьяну Купервассер, Петра Львова, Вячеслава Пакулина и других.

В 1990-е годы я как на работу каждый месяц ездил в Ленинград, встречался с наследниками, убеждал в своих добрых намерениях, покупал картины. Надеюсь, я их не подвел — организовал выставку в крупнейшем столичном музее (выставка «На берегах Невы» в Музее личных коллекций ГМИИ им. А. С. Пушкина в 2001 году), издал каталог, опубликовал около ста пятидесяти неизвестных работ, введя их в научный обиход.

Художниками заинтересовались искусствоведы, другие собиратели. Ильдар Галеев в своей галерее стал проводить впоследствии уже персональные выставки этих художников. Изначально о таком эффекте я не мог и мечтать. Конечно, я понимал, что как покупатель копаю себе яму — цены я тем самым поднял, и какие-то работы стали для меня уже недоступны, но я считаю, что сделал именно то, что должен делать настоящий коллекционер.

Ну а что со временем забылось, кто первым их открыл, то, как говорил Маяковский, «сочтемся славою — ведь мы свои же люди, — пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм».

Почему именно эта тема вас заинтересовала?

Во-первых, высокое качество живописи. А во-вторых, возможность открыть новую (или хорошо забытую) страницу в искусстве. Еще в самом начале своей собирательской деятельности в «салоне» переводчика и драматурга Музы Павловой я познакомился с Георгием Дионисовичем Костаки. Я несколько раз бывал в его доме и там впервые увидел работы Кандинского, Малевича, Филонова, Поповой, Удальцовой, Древина.

Мне не давал покоя его пример — то, как познакомившись с русским авангардом, он продал малых голландцев, серебро и стал собирать только его, открыв для нашей и мировой культуры это ярчайшее явление, сохранив, а затем подарив Третьяковке большую часть своих сокровищ. Мне тоже хотелось сделать собственное открытие, пусть небольшое.

Я искал, что же это может быть, и мне повезло. В конце 1980-х годов, возвращаясь из Ленинграда, я листал старый, довоенный номер журнала «Искусство». Там была репродукция работы Гринберга. Я был поражен — какая великолепная вещь! К тому моменту я уже пятнадцать лет занимался коллекционированием, но даже имени такого не слышал.

Вот она Атлантида! А дальше всё удачно сложилось. Я познакомился с известными ленинградскими искусствоведами Юрием Александровичем Русаковым, сыном художника Русакова, и его женой Аллой Александровной. Их рекомендации открыли мне двери в дома других наследников.

Как вообще у вас возникла идея коллекционирования?

Я учился в английской спецшколе №1 в Сокольниках. Школа была привилегированная, там учились дети членов политбюро, писателей и дипломатов — дети Кагановича, Маленкова, сын Буденного, внук Молотова и так далее. Сейчас уже трудно представить, но в то время в экспозиции Третьяковки не было картин художников «Бубнового валета», не говоря уже о Малевиче и Кандинском, — искусство авангарда было под тотальным запретом как идеологически вредный материал.

Тем не менее какая-то информация просачивалась — дети дипломатов привозили альбомы по искусству, и благодаря им я узнал о Поллоке, Мондриане, Шагале; какие-то книги, вроде монографии Бранкузи на румынском языке, мне удавалось покупать в книжном магазине «Дружба» на улице Горького, торговавшем литературой социалистических стран. Началось с покупок книг по искусству, посещения музеев. Появилось желание иметь какие-то произведение дома, но сначала это были скорее мечты.

Вас кто-то учил разбираться в искусстве?

Я с детства хорошо рисовал, лепил, ходил в изокружок, собирался поступать в МАрхИ, среди моих друзей были художники. Как раз они познакомили меня с Толей Зверевым, который жил тогда неподалеку, и я начал покупать его работы. Я ходил на все выставки, и часто не по одному разу. Самообразование — это самое главное.

Когда конкурируешь в покупках с олигархами, единственное, чем можно взять, — это знания. У меня есть несколько гипсовых архитектонов Малевича и его круга. Те, кто руководствуется только деньгами и готовыми экспертизами, никогда их не купят, потому что получить экспертизу на них невозможно.

Поэтому арт-дилер продает их мне значительно дешевле, поскольку я не требую бумаг — я сам себе эксперт. Может быть, подарю их когда-нибудь Третьяковке. А то у них только один архитектон, да и от него осталась только центральная часть.

Вы сталкивались в своей коллекционерской практике с подделками?

Постоянно. Последние несколько лет я покупаю на аукционах во Франции, в Швеции, в США. Девяносто процентов русского авангарда там — подделки. В вышедшей в 2010 году монографии Энтони Партона о Наталии Гончаровой — больше половины подделок. Но это известная, нашумевшая история. Грустно, что и на Западе, и у нас часть «экспертов» сделали подтверждение подделок своей профессией.

Что делать, чтобы избежать их в коллекции?

Нужно самому учиться разбираться, тренировать глаз. Конечно, это не всем дано. Даже если искусствовед написал книгу о художнике, это еще не делает его экспертом по атрибуции — это разные вещи. Я знаю людей, которые прекрасно пишут об искусстве, но не могут отличить подлинную вещь от фальшивой.

А кто-то не пишет статей, но у него есть «глаз». Это так же, как слух — я не услышу, а кто-то различит в оркестре неверно взятую скрипачом ноту. Если этого таланта нет, за коллекционирование лучше не браться.

Можете рассказать на примере какой-нибудь работы из своей коллекции, на что вы обращаете внимание, чтобы понять, настоящая работа или нет?

Это невозможно объяснить. Это интуиция, помноженная на насмотренность. Конечно, всё имеет значение — и подрамник, и холст, но главное — сама картина: мазок, фактура, композиция, манера. Поэтому всё время надо смотреть, смотреть, смотреть. В музеях, галереях, частных коллекциях. Чем больше ты видишь подлинных работ, тем лучше тренируется твой глаз.

Полезно также видеть и изучать подделки. На самом деле, это иллюзия, что можно легко подделать, например, авангард. У меня есть несколько контррельефов Петра Галаджева. Видно, что это сделано сто лет тому назад. Металл, дерево — всё имеет патину времени. Вбитый гвоздь при естественном старении выглядит определенным образом, а забейте сегодня ржавый — всё будет по-другому, и дырочка от него будет другая.

У нас любят говорить: «Моя пятилетняя дочка такой же "Черный квадрат" нарисует». Во-первых, не нарисует, а если нарисует, то всё будет не говорить — кричать, что это сделано вчера. А во-вторых, «Черный квадрат» — это формула новой эстетики, такая же как E=mc2, которую может теперь написать каждый школьник, но, чтобы вывести ее, надо быть Эйнштейном.

Я дружил с Ефимом Моисеевичем Рояком, который был членом витебского УНОВИСа. На известной фотографии 1922 года он стоит по левую руку от Малевича. Он написал для меня в 1982 году повторение «Черного квадрата», и прямо на картине сделал надпись фломастером: «В память о моем любимом учителе».

Год назад она была на выставке в «Рабочем и колхознице», и меня спрашивали, что в ней такого. Те, кто задают этот вопрос, не видят, что «Черный квадрат» — везде вокруг нас. Посмотрите на свой мобильник, на экран компьютера, на телевизор — кругом «Черный квадрат». Это формула новой эстетики ХХ века, которую Малевич и предсказал, и предвосхитил.

Если бы «Черного квадрата» не было, сейчас, может, телевизор был бы из красного дерева с накладками из золоченой бронзы. Кстати, с этой работой вышла анекдотичная история. Несколько лет назад в Русском музее была выставка «Приключения "Черного квадрата"». Чего там только не было — супрематизм из сосисок, из дерева, из парчи, из резины! Я дал на выставку работу Рояка.

В каталоге выставки черные квадраты Малевича и Рояка перепутали, и картину Рояка назвали работой Малевича. Хотя дарственная надпись на моей картине со временем и выцвела, я всё же могу ее легко различить даже на репродукции.

Я часто спорю с музейными сотрудниками, особенно по поводу художников ленинградской школы. Бывает, в каком-то каталоге и на выставке появляется фальшивая работа как картина художника, которого я хорошо знаю, много раз пересмотрел его работы у наследников. Бывает наоборот — мою работу опубликовали со знаком вопроса.

Я первый открыл этих художников, показал в музейном пространстве и чувствую, что несу за них ответственность. Поэтому я спорю, убеждаю, привожу аргументы. Со стороны это может казаться бурей в стакане воды, но для меня это очень важно, и для искусства важно. И для художника, который уже не может за себя постоять! Я считаю, что мое мнение уже достаточно профессиональное, и не только потому, что я занимаюсь этим около сорока пяти лет.

Какими работами в коллекции вы гордитесь?

Конечно, «Курдянкой» Александра Шевченко, которую я практически извлек из небытия. Началось с того, что ко мне попала хорошая поздняя работа Шевченко «В детском парке», и у нее был закрашен белой краской оборот. Я захотел поменять подрамник и решил сделать это сам. И когда я снял работу со старого подрамника, под ним по периметру картины я увидел непокрытые краской участки, на которых проглядывало изображение.

У меня сразу мелькнула мысль, что на обороте более ранняя и более ценная работа. Я отнес картину хорошему реставратору, и через пару месяцев, когда была раскрыта половина картины, он позвонил мне и сказал, что там изображена какая-то «негритянка на фоне моря»! Этой «негритянкой» оказалась курдянка из аджарской серии, близкая «Двум курдянкам» из Русского музея, написанная в начале 1930-х годов во время путешествия художника по Кавказу.

На персональной выставке Шевченко в Третьяковке в 2010 году они висели рядом. Вот этим я горжусь — я открыл эту работу, спас ее для русской культуры. Если бы я этого не сделал, прошло бы еще лет сто, краска бы окончательно окаменела и раскрыть изображение было бы уже невозможно.

Еще одна важная для меня работа и эстетически, и эмоционально — «Портрет Асеевой» Давида Штеренберга. Вы наверняка знаете романтическую историю про Ксению Михайловну Асееву, вдову поэта-футуриста Николая Асеева, одну из пяти сестер Синяковых, в которых были влюблены Хлебников, Маяковский, весь цвет Серебряного века, и ее безумный роман со Зверевым, который посвящал ей стихи, писал по пятьдесят писем в день и изображал ее на бесчисленных портретах.

Когда я познакомился с Асеевой, она была уже пожилая дама, Зверев был моложе ее почти на сорок лет. Она с гордостью рассказывала о том, как Толя приревновал ее к врачу, который ее осматривал, счастливая тем, что ее ревнуют. Я покупал у Асеевой ранние работы Зверева. В то время мы уже были знакомы, он часто бывал у меня дома, выпивал, рисовал, но работы получались разного качества, а у Асеевой были отборные вещи.

Бывая там, я всё время с вожделением смотрел на этот портрет Штеренберга, но был уверен, что она никогда с ним не расстанется. Потом всё-таки решил попробовать — и она согласилась. Знаете, у многих женщин так бывает — как их ни нарисуй, всё плохо. Даже Ахматова, как известно, была недовольна портретом Альтмана.

Так же и Асеева — ручки черненькие, ножки не такие. А Толик рисовал ее юной, прекрасной, и дом был завешан его портретами. Она жила напротив телеграфа, сейчас на этом доме мемориальная доска ее мужа, Николая Асеева. Когда я уже с деньгами ехал за портретом, мне захотелось купить ей цветы. Это сейчас цветы на каждом шагу, а тогда, в 1980 году, — какие цветы в марте?

У какой-то бабушки я нашел мимозу — совсем забыв, что она изображена с мимозой на портрете, и ее это растрогало. Она сказала: «Вряд ли портрет вам нравится, вы, наверное, как Костаки, для коллекции покупаете».

Так ей этот портрет был не мил. Хотя это, конечно, шедевр. Асеева вспоминала, как они с мужем были на премьере фильма «Броненосец "Потемкин"» в 1926 году, как к ней подошел Штеренберг и предложил написать портрет и как она мерзла у него в мастерской. Отсюда, видимо, и темные кисти рук.

Еще один раритет, совсем небольшой, — фотография Шаляпина, которая интересна автографом: «Маленькому дружку моему Любочке, с поцелуем дарю на память». Шаляпин подарил эту фотографию семилетней Любови Орловой в 1909 году на детском празднике, где она танцевала, предсказав, что она станет великой актрисой. Фотография всегда хранилась у нее дома.

Сколько всего работ у вас в коллекции?

Не так уж много — около пятисот.

Продолжаете активно пополнять собрание?

Продолжаю, но, конечно, уже не так, как раньше. В 1990-е годы я каждый месяц покупал по пять-шесть работ. В Ленинграде, у арт-дилеров, на аукционе «Альфа-Арт». В начале 1990-х разброс цен был там от пятисот до пяти тысяч долларов — в этих рамках всё умещалось. Потом, когда наши олигархи обратили внимание на искусство, цены стали расти в геометрической прогрессии.

Но, обладая опытом и знаниями, можно что-то находить, даже имея более скромные возможности. Сейчас коллекция пополняется раз в несколько месяцев. Да и хранить уже негде, честно говоря. Часть картин, которые не помещаются на стенах, и так уже в чулане.

У вас есть сформулированная стратегия собирательства, вы ищете что-то целенаправленно?

Нет. Я давно понял, что, если выстроить стратегию и решить, что я покупаю, допустим, только русские портреты начала XIX века, можно вообще ничего не собрать. Я слежу за тем, что появляется на рынке, и, если мои средства позволяют, покупаю.

Разумеется, в тех хронологических рамках, которые уже сложились. Конечно, я не буду покупать Клевера, Крыжицкого или Кондратенко и других художников салонно-академического направления конца XIX — начала ХХ веков, но если попадется Владимир Лебедев, Лентулов или Шевченко за какую-то адекватную цену — куплю. Это уже иррациональный процесс.

Вы рассматриваете свою коллекцию как инвестицию?

Однозначно нет. Есть коллекционеры, точнее арт-дилеры, которые легко продают работу, если им дают больше, чем они заплатили. Я некоторые работы не продам ни за какие деньги — они уже висят на стенах, я без них жить не могу. Конечно, какие-то вещи я продаю, потому что мне нужны деньги, чтобы купить что-то более интересное.

Но если бы была возможность, я бы не расстался ни с одной работой. Естественно, я знаю, сколько это может стоить на сегодняшнем рынке, я разбираюсь в ценах, но я не сказал бы, что моя коллекция — это инвестиция. Это мое окружение, атмосфера, в которой я живу.

А вообще в принципе можно рассматривать искусство как инвестицию?

Конечно, можно. В 1990-е годы я помогал составить коллекции нескольким людям, поскольку обладал уже достаточным опытом. Возможно, для них это стало хорошей инвестицией. Если на Западе человек покупает Ван Гога, и ему объяснили, сколько он стоил раньше и сколько будет стоить через десять лет, он кладет его в банковский сейф и ждет — это инвестиция, холодный расчет. Но когда речь идет о коллекционировании, я уверен, что даже очень богатые люди относятся к этому иначе.

Вы сказали, что возможно, подарите какие-то работы Третьяковке. Вы в принципе видите для своей коллекции музейное будущее?

Когда-нибудь, возможно, я задумаюсь об этом. Хотя что такое музеи? Это бывшие частные коллекции, которые национализированы, куплены или получены в подарок. Должны существовать и те, и другие. Частный коллекционер более мобилен, независим в принятии решений, ему не нужно согласовывать каждое действие со множеством инстанций. И он, как правило, большой энтузиаст, в отличие от музейщиков, которые часто оказываются равнодушными чиновниками.

В начале 1990-х на западных аукционах продавались великолепные работы за смешные цены для нефтедобывающей страны, как русских художников, так и иностранных. Ничего не было куплено. По большому счету, это трагедия. За счет чего Георгий Савицкий собрал в Нукусе великолепную, третью по величине коллекцию авангарда 1920—30-х годов?

Он приходил с горящими глазами к художникам и их наследникам, и все — Павел Кузнецов, который еще был жив, Ангелина Фальк, вдова художника, — бесплатно отдавали ему работы просто потому, что видели его увлеченность и любовь. А теперь коллекция в Узбекистане, это уже другая страна. Недавно мой друг был в Киеве в Музее русского искусства — пустые залы, он ходил по ним один.

Где будут эти работы завтра? Лучше бы они разошлись по частным коллекциям и всё равно бы всплыли через какое-то время. А теперь они там практически похоронены. Похожая ситуация в музеях стран Балтии, куда в советское время, как и в другие республики, из центра направлялись замечательные картины.

В свое время вдова Алексея Пахомова, отличного художника, продавала мне великолепные вещи своего мужа, потому что понимала, что я это люблю и дорожу каждой работой. В Третьяковской галерее есть порядка тридцати работ Пахомова. В 2000 году исполнилось сто лет со дня его рождения — ничего, никакой выставки, сто десять лет — ничего, в экспозиции висит одна работа.

Я же неоднократно публиковал и показывал его вещи. Вот почему частный коллекционер необходим. Он дополняет и отчасти заменяет работу музеев. Но покупку шедевров для национальных музеев должно финансировать государство, а директора должны этого добиваться, а не повторять мантры про отсутствие денег.

Вы не только выставляете свои работы, но и сами проводите экскурсии по этим выставкам. Вам это зачем?


Для меня это общение. Актер выходит каждый вечер на сцену, а где может встретиться с публикой коллекционер? Мне любопытно, что говорят люди, что они думают, как воспринимают мои работы. Надеюсь, и я могу им рассказать что-то интересное.

Вы не только коллекционер, но и художник…

Скорее, скульптор. Я уже говорил, что в детстве хорошо рисовал и хотел стать архитектором, но жизнь сложилась так, что я поступил в Военный институт иностранных языков, потом преподавал. Мобили (кинетические скульптуры) я стал делать в начале 1960-х годов и только в прошлом году наконец провел собственную выставку и издал каталог.

Трудно объяснить, зачем я это делаю. Когда художник пишет портрет или пейзаж, он передает образ реального человека, ландшафта. А я создаю новую форму из ничего — не было этой формы, а я ее произвел. Она ни на что не похожа — это не птица, не лист, не камень. Просто равновесие, гармония. Это меня мотивирует и интригует.

Можете дать совет начинающему коллекционеру?

Развивать свой вкус, как можно больше ходить в музеи, на выставки, смотреть подлинные вещи и тренировать глаз — ничего оригинального я не скажу. Искать новые имена и недооцененные явления в искусстве, общаться с художниками, коллекционерами, изучать старые каталоги. Если доверять экспертизам или западным аукционам, можно сильно ошибиться.

Феликс Вишневский каждый день в старом плаще с драным портфелем, в котором было тридцать тысяч рублей (огромные по тем временам деньги!), объезжал те немногие магазины, что были в 1950-е годы. Картина считалась работой неизвестного художника, а он видел руку Тропинина и в результате собрал коллекцию нынешнего Музея Тропинина и московских художников его времени. Легких путей здесь нет».- art-and-houses.ru










Rambler's Top100

Copyrights © 2001-2018.«РУССКИЙ ПОРТРЕТ»  Все права защищены.