Пьер Броше современное искусство

Известный коллекционер Пьер Броше - собиратель совриска российского розлива - вдохновенно рассказывает о своей коллекции, одобрительно отзывается о рубке икон и критикует русский тоталитаризм...




Если коллекционирование произведений искусства - самый благородный из всех обсессивных неврозов, то Пьер Броше - один из самых благородных коллекционеров в нашей стране. Он сумел не только создать качественное собрание, по которому можно проследить новейшую историю российского искусства, но и рассказать о своем увлечении людям.

Пьер Броше - не олигарх, создающий фонды и дарующий гранты, но ему принадлежит важная культурно-просветительская роль. В 2007 году со своим выставочным проектом "Будущее зависит от тебя. Новые правила" Пьер проехал по всей России: от Владивостока до Краснодара. В регионах его выставку до сих пор вспоминают как важнейшее культурное событие.

Человек, сыгравший важнейшую роль в легитимизации современного искусства в широких кругах, объясняет, почему важно покупать произведения современников, как отличить настоящий шедевр от нелепого беспомощного жеста, а также легко ли быть мужем современной художницы.

Когда ты начал коллекционировать искусство?

Скорее всего, желание приобретать искусство появилось, когда я был в Берлине в 1982 году. До этого я учился один год в Париже, один год в Оксфорде и один год в Дюссельдорфе. Пока я там учился, у меня еще была стажировка в  Берлине . В  1982 году там была большая выставка "Zeitgeist": было много немецких художников, в том числе Йозеф Бойс. В Берлине я работал в фонде "Bethaniеn", он располагался в здании  старого госпиталя, которое превратили в огромнейший центр современного искусства, а каждая палата госпиталя являлась мастерской.

Там работало много художников из разных стран мира, группа "Флюксус" -  Эммет Уильямс, Джеффри Хэндрикс. Я познакомился с ними, и тогда появилось желание что-то приобретать. Я купил работу у румынского художника Сержа Шпицера, он сейчас живет в Нью-Йорке. Через Сержа я познакомился с другими достаточно известными художниками, в том числе и с Эдуардом Кинхольцем, который на тот момент был одним из ведущих американских художников.

У него были крайние левые взгляды, он выступал против войны во Вьетнаме  и т.д., у него, кстати, учился Деннис Хоппер. Тогда я открыл для себя мир искусства. Я каждый день ходил по выставкам, в Берлине их очень много постоянно проходит. Искусство стало способом познания мира  и себя. Мне кажется, что искусство дает такую же пищу для размышлений, как чтение Канта или Фейербаха.

В то время я купил два рисунка у Шпицера, какие-то работы у других художников, а еще я тогда приобрел работы Лу Альбер-Лазар (Lou Albert-Lasard). Она была подругой Рильке в начале второго десятилетия ХХ века, работала в стиле "экспрессионизм", входила в круг Кандинского и Франца Марка. Этот год, проведенный в Германии, был очень важным периодом в моей жизни. Там я открыл для себя и современное искусство, и искусство Германии начала ХХ века, и такие понятия как "новая реальность" и "экспрессионизм".

Я перебрался во Францию, затем в Швейцарию. Я стал приглашать своих знакомых раз в месяц посмотреть на мои новые приобретения. На эти вечеринки приходили разные люди, такие как Кристиан Болтански, Аззедин Алайя, было много начинающих галеристов, например, Дженнифер Флей, которая сейчас является генеральным директором FIAC. Это были мои друзья, нам было по 25 лет, шел 85-й год.

Я только сейчас понимаю, что коллекционирование искусства неотделимо от показа приобретенных работ. Зачем собирать для себя, если ты этого не показываешь, если не делишься этим с другими людьми? Когда только начинаешь, тебе хочется заручиться поддержкой специалистов, но потихоньку ты становишься увереннее и понимаешь, что твой выбор также часто оказывается верен. Ты становишься профессионалом и уже на твое мнение ориентируются многие.

Почему Щукин открывал свой дом раз в месяц? Чтобы молодые художники и другие коллекционеры могли прийти и посмотреть на то, что он собирает. Ему нужно было видеть, что он трудился не зря, что есть какая-то "отдача".

Когда ты получал образование, что ты хотел делать в жизни?

Когда мне было 19 лет, я понял, что мне интересен мир искусства. Однако никто из моей семьи не принадлежал к этому кругу: отец — ученый, а мама — преподаватель, бабушки и дедушки также были далеки от искусства. Я родился в провинции, в городе Шательро, там родился и жил Декарт, неподалеку от этого места родился Монтень. Но там даже нет художественных музеев.

Когда мне было 15-17 лет, я начинал интересоваться философией и мечтал стать издателем. Я хотел, чтобы моя работа была связана с культурой, интересной и яркой жизнью богемы, творческими людьми, я искал Свободу... На самом деле, в сфере культуры приходится тяжело работать. Если ты суперзвезда, актер или художник, да, ты зарабатываешь деньги. Но все равно в сфере культуры заработки - ерунда, всего, что ты заработаешь, будет недостаточно для покупки дорогих произведений искусства. Поэтому я стал покупать работы молодых художников.

Как ты оказался в Москве?

Я приехал в 1989 году. Издательство "Flammarion", в котором я тогда  работал, открыло здесь филиал, я им руководил. Во время второго визита в Москву я купил в "Первой галерее" работы "Чемпионов мира".

 Первая русская работа, которую ты купил?

 "Продукты" Гии Абрамишвили. Были еще работы Гора Чахала, "Удары" - такие маленькие картонные коллажи. Я познакомился с моей будущей женой Аннушкой (Анной Броше — ред.) у ее родителей, они были коллегами моего отца в очень узкой сфере - термодинамика. В одном художественном журнале я увидел статью о "Чемпионах мира". Я спросил Аннушку о Гие Абрамишвили, Косте Латышеве, Боре Матросове, она сказала, что это ее соседи - Аннушка работала на Чистых прудах рядом с ними.

Я с ними познакомился, мы начали дружить, потом там же познакомился с Андреем Мироненко, с Фаридом Багдаловым. В 90-м году я встретился в Питере с Тимуром Новиковым  и  Африкой, Георгием Гурьяновым, в 91-м году познакомился с Владиславом  Мамышевым-Монро, Айдан Салаховой, Костей Звездочетовым и практическими со всеми художниками из круга современного искусства.

Так же, как и раньше, я приобретал что-то, делал дома выставки. Я продолжал приглашать домой кураторов, художников, галеристов, коллекционеров и т.д. Таким образом, у нас появились Мизиано, Иосиф Бакштейн, Африка, Тимур Новиков — вся эта банда. Практически после каждой большой выставки в Москве, мы делали after-party.

Какова твоя концепция коллекционирования?

Концепция появилась, когда я понял, что больше живу здесь, в России, и я понял, что менее четко представляю, что происходит в искусстве во Франции, в Великобритании, в Америке, а ситуацию в российском искусстве знаю лучше и, главное - нахожу более динамичной и интересной.

Я не коллекционер, который собирает только все, что нравится, у меня есть своя стратегия и планы.  Потихоньку это превратилось в концепцию "Made in Russia" - в коллекцию приобретаю только произведения, которые созданы непосредственно в России художниками, живущими в ней. Меня мало интересовало, что делают Эрик Булатов или Илья Кабаков, потому что я с ними не был знаком, они уже к тому моменту эмигрировали.

В моей коллекции долго не было работ Павла Пепперштейна и Сергея Ануфриева, потому что они постоянно были то в Вене, то в Праге, еще где-то. Мне казалось, что важнее поддерживать тех художников, которые живут и работают  рядом, и я стал поддерживать тех, кто остался в России. Этой концепции я буду придерживаться дальше и собирать то, в чем разбираюсь.

Мне несложно определить, что можно считать искусством, а что нет. С моим багажом знаний о западном искусстве, мне легко определить художественную ценность произведения: вторичное оно или действительно новаторское. Для меня это не работа ради заработка, как у кураторов, критиков, галеристов. Коллекционирование для меня — это интерес и любовь к русскому современному искусству.

Это как раз вопрос для широкой аудитории. Ты одним из первых приобрел знаковые произведения искусства 90-х годов, которые сейчас уже считаются классикой. Как ты определяешь то искусство, которое будет значимым?

Интеллектуальный багаж накапливается с опытом. Надо много смотреть, читать. Я наблюдаю, кто из художников чем занимается, я понимаю, что я пропустил, что мне хочется приобрести из старых вещей. Это важно для коллекции. Для будущего российского современного искусства  важно поддерживать молодых художников. Как определить, что интересно, а что менее интересно? Надо посещать много выставок, и ты сразу поймешь, что вот это ново, а это нет.

Мне всегда интересно, каким образом произведение искусства соотносится с Россией сегодня, с современной жизнью,  а также с историей искусства вообще. Еще один момент — то, что произведение искусства должно давать мощнейший эмоциональный заряд, впечатлять. Эмоция может быть, в том числе, и интеллектуальной. Мощнейшие эмоции мужчинам, например, дарят женщины - эротические эмоции, а искусство — это интеллектуальные эмоции, которые должны давать возможность задуматься, увидеть жизнь в новом ракурсе.

Как отличить настоящее произведение искусства от нелепого беспомощного жеста? Как определить, что эта куча грязных носков в галерее —  произведение искусства, а вот эта куча грязных носков  - нелепость, придуманная человеком, который считает себя художником?

Большинство работ, которые я приобретаю, уже были выставлены где-то, их уже выбрал куратор или галерист. Признание есть консенсус между пятью — максимум десятью людьми, которые считают, что художник с его творческим подходом и какой-то конкретной работой — это и есть современное искусство. Это и сговор, и консенсус.

Как только произведения  художника попадают на выставки, он становится востребованным в России и за рубежом. Но это еще не значит, что он станет суперзвездой, нужно, чтобы он работал, и чтобы у него было достаточно свежих идей. Всегда сложно, когда покупаешь работу молодого художника, всегда задаешь себе вопрос:  он развивается или нет? Развитие ведь не всегда получается. Но те, чьи произведения я продолжаю собирать, это люди, в которых я верю.

Художник, чьи работы мы, коллекционеры, выбираем, на которого мы делаем ставку, когда даем ему деньги, получает возможность творить дальше. Таким образом, у него больше шансов стать успешным художником. Ведь как только он получает деньги за свою профессиональную деятельность, у него появляется возможность и вдохновение творить дальше.

От чего зависит цена произведения искусства? Будет оно стоить тысячу или десять тысяч долларов?

В основном, от желания художника и галериста. Обычно галерист говорит, что это стоит столько-то. Но бывает, что на произведения какого-то художника выставлена определенная цена, однако произведения экспонировались несколько раз, и их никто не купил, или куплена была лишь одна работа из серии. Тогда идут торги. Я очень сильно торгуюсь, если я вижу работу в галерее, которую сразу не купили. Если ты покупаешь работу, выставленную впервые, тоже можно торговаться, ты ведь первый покупатель.

Когда ты видишь, что работы прекрасные, а никто их не покупает, твое право предложить меньше. У меня есть ценовой барьер, через который я не могу переступить при покупке произведения молодого художника. Поскольку я слежу, что происходит в мире современного искусства во Франции, в Германии, в диапазоне 10-20 тысяч евро выбор очень велик. За 10-15 тысяч можно купить уже известных французских художников, которые есть во многих частных коллекциях и музеях. Нужно всегда сравнивать,  смотреть в Интернете, на аукционах, что сколько стоит.

Ты покупаешь на аукционах?

Очень редко, и думаю, что зря, потому что какие-то художники стоят дешевле на аукционах, чем в галереях. Это плохо с одной стороны, а с другой стороны -  хорошо, если хочешь купить старую работу.

Среди работ одного и того же художника? как выбрать произведения наиболее значимое?

Конечно, художники говорят, что все, что они создают — важные, знаковые произведения, но когда ты с ними общаешься, ты понимаешь, что для них важно, а что нет. Например, для меня важны работы, положившие начало новому художественному подходу в творчестве художника. Я только что купил работу Валерия Чтака, она висела у него год, он ее нарисовал, потом положил на пол и все ее топтали. Это первая работа,  положившая начало  целой серии, которая  была выставлена на Московской биеннале.

Для меня эта работа важнее остальных. Работы, которые были выставлены на серьезных выставках также имеют приоритет. Можно сделать по-другому: ты покупаешь работу из какой-нибудь серии, которая ничем особенно не выделяется, и начинаешь ее выставлять, это усиливает ее значимость. Работы из моей коллекции, показанные в рамках  проекта "Будущее зависит от тебя", были репродуцированы в журналах и газетах разных городов.

Все видели эти работы, и они стали важнее, чем раньше. Когда коллекционер выступает как промоутер, он тоже может сыграть достаточно важную роль в увеличении ценности работы. Эта ситуация сегодня возможна только в России, потому что за рубежом уже столько музеев современного искусства, столько разных организаций, что коллекционер не может играть такой важной роли.

Когда мне задают вопрос: как отличить хорошую работу от плохой, самый простой ответ —  все хорошие работы находятся  у меня в коллекции. Если бы в России было много коллекционеров и очень много художников, один бы коллекционировал одно, а другой — другое, тогда была бы какая-то конфронтация, кто-то мог бы сказать, что Броше ничего не понимает. Но сейчас коллекционеров настолько мало, и мы все собираем плюс-минус одно и то же, и Игорь Маркин, и Смирнов, и Дмитрий Коваленко.

Что для тебя важнее: охота за новыми произведениями или радость обладания лучшими вещами?

И то, и другое. Есть еще кое-что важное, о чем ты не упомянула — имидж, который формируется вокруг этого. Как человек из французской провинции, который не умнее многих людей, далеко не богаче многих, я создал в этой стране имидж человека, который поддерживает современную культуру. Это, конечно, смешно, когда меня называют меценатом. С другой стороны, мало кто занимается тем, чем я занимаюсь, и нельзя исключать, что впоследствии меня будут вспоминать как француза, поддерживающего русское искусство.

Как в свое время Щукин поддерживал французов и был первым, кто собирал Матисса, Пикассо и т.д., так и в конце 20-го века был француз, который поддерживал российских художников… Мы все боимся смерти, единственные люди, которые бессмертны — это художники. Кого мы еще вспомним из 16-го века кроме архитекторов и художников?

Философов.

Философов, музыкантов, художников,  людей, создающих культуру. Мы помним Медичи, и не только потому, что они были римскими папами и герцогами, но и потому, что они создали роскошную коллекцию. Как только человек понимает, что роль, которую он играет в культуре, позволяет ему стать бессмертным, это очень сильно успокаивает. Иногда я думаю, что я уже могу умереть спокойно, свою роль я уже сыграл, заложив маленький кирпичик в культуру 20-го века в России, а может и в мире, не знаю.

Да, странно, когда коллекционер не готов заплатить 15 тысяч долларов за картину, которая, возможно, войдет в историю искусства, но легко тратит 25 тысяч на фрахт самолета, чтобы слетать куда-нибудь на выходные. Это несопоставимые вещи.

Да, когда мне задают вопрос, не чувствую ли я риск, покупая работу молодого художника, а это в диапазоне 5-7 тысяч, я всегда отвечаю: "Когда вы заказываете бутылку "Марго" на ужин за 5 тысяч евро, вы принимаете риск или нет?" Это то же самое.

Слушаешь ли ты чьи-то советы, когда покупаешь искусство?

Да. Во-первых, я слушаю то, что говорят кураторы, например, Иосиф Бакштейн, через него проходит очень много молодых художников. Также большое внимание я обращаю на мнение тех художников, которых собираю. Мне Каллима советовал приобрести Чтака, Чтак рекомендовал приобрести Давида Тер-Оганьяна. Художники также могут сказать, что какого-то художника не стоит покупать. Есть ряд художников, о которых у меня еще пока не сложилось однозначного мнения. 

Например,  Анна Титова, работа которой была в основной экспозиции последней Венецианской биеннале, я видел еще одну ее работу в Гараже, одну работу в Риджине и одну работу на биеннале. Я попросил в галерее "Риджина" прислать мне ее новые работы, но их нет, поэтому я пока не могу сформировать какое-то отношение.

Я знаю, что она - девушка очень амбициозная, что ее поддерживает Бакштейн, знаю, что она сейчас сделала выставку в "Риджине", но хватит ли этого для того, чтобы она стала значимым художником, я не знаю.

Хотел бы ты, чтобы после твоей смерти твоя коллекция была отдельным музеем или частью какого-то музейного собрания?

Не знаю, знаю только одно, что все это я с собой в гроб не возьму, это невозможно. Я не исключаю возможности продать.

Ты же продаешь. Любой коллекционер, который шлифует свою коллекцию, продает часть взаимозаменяемых вещей.

Можно продавать, если есть две-три похожие вещи. Я к этому спокойно отношусь, все-таки, коллекция - это живой организм. Мне ведь уже 50 лет, я понимаю, что в жизни есть разные фазы, в какой-то фазе ты делаешь одно, в другой нужно другое, потом третье, твоя жизненная позиция меняется. Сегодня я понимаю, что мне приятно ходить по выставкам, организовывать время от времени какие-то проекты, общаться с художниками.

Причем я чувствую, что им это тоже нужно! Тот опыт, который я приобрел за 50 лет, позволяет мне комментировать их работы и даже иногда подсказывать художникам, как подать работу в  новом ракурсе. Они сами не всегда понимают, как глубоко они могли бы копать. Мне очень интересен этот диалог. Когда мне было 20 лет, я собирал художников, которым тоже было по 20, в 30 лет я тоже собирал 20-летних, в  40 лет снова 20-летних, получается, я всегда общаюсь с молодежью. Это дает такую энергию! Я с гордостью хожу по выставкам с Аннушкой и когда говорю, что мне 50 лет, никто не верит. Я убежден, что общаться с молодежью — это прекрасно!

Есть ли покупки, которые ты считаешь ошибками?

Нет. Бывает иногда, что я покупаю что-то и сожалею, что у меня нет больше денег, я бы купил более значимую вещь из серии. Сейчас я вижу, что некоторые купленные в 20 лет вещи сегодня я бы не купил, но в общей массе меня все устраивает. Все, что я купил после тридцати в России,  мне очень дорого.

Каким своим достижением ты гордишься?

Тем, что в 2007 году я показал коллекцию в ММСИ, это дало мне желание заниматься пропагандой современного искусства и в регионах. Я горжусь, когда встречаюсь с людьми из Красноярска, из Хабаровска или Краснодара, с кем мы работали, когда организовывали наши выставки. Неделю назад я говорил с людьми из этих регионов, говорят, что до сих пор выставку Броше обсуждают, считают ее главным событием в области современного искусства в их городе. Этим я очень горжусь, а еще горжусь тем, что мне удается продолжать претворять в жизнь новые проекты и общаться. Общение очень важно!

Если бы тебя попросили озвучить десять заповедей коллекционера, что бы ты сказал?

Много смотри, слушай разные мнения, общайся с молодежью, старайся много тусоваться в этом мире, ходи и смотри как можно больше не только в России, но и за рубежом, во время отпуска, всегда помни, что приобретение произведения современного искусства — это не риск, это удовольствие, удовольствие от эмоций — это еще большее удовольствие, в конечном итоге это культурный, а не экономический процесс.

Культурное значение для тебя имеет приоритет над инвестиционной ценностью?

Конечно! Инвестиции — это всего лишь доказательство, что ты сделал правильный выбор. Если ты купил работу, которая стоила 10 тысяч, а через десять лет она стоит миллион, значит, ты был прав, ты сделал прекраснейший выбор. Ты помог художнику стать тем, кем он является сегодня.  Смотреть на это только как на инвестиции — это проходить мимо массы удовольствия.

Твоя страсть к искусству повлияла на твоих детей?

Да, Полина сейчас становится потихонечку художником. Дети же общались с необычными людьми, это очень важно. Общаясь со свободными людьми, очень сложно не быть свободным. Аннушка тоже свободна. Что это даст моим детям? Желание быть свободными, но это не сделает их жизнь проще.

Полина обсуждает с тобой свои проекты?

Да, но не будущие проекты, она сама все придумывает. Ее сейчас очень волнует, куда идти, поскольку у нее 11-й класс. К сожалению, в России мало хороших художественных школ, занимающихся современным искусством.

А кем хочет стать Ману? Кем ты его видишь?

Ему пока только 13 лет, я не хочу давить на него. Я вижу, что ему сейчас не просто быть братом Полины. Полина уже успешна, есть публикации в прессе о ее проектах и выставках, а он младший, ему еще нужно найти себя. Он учится во французской школе-лицее, потому что я хочу дать ему выбор, где дальше продолжать образование — здесь или там.

Легко ли быть мужем современной художницы?

Нелегко быть одновременно коллекционером и мужем художницы. Не всегда Аннушка соглашается с моим выбором, когда я приобретаю произведения искусства...

Искусство занимает огромную часть твоей жизни, когда ты успеваешь работать?

Мне уже 50 лет, ты что — какая работа? Нет, шучу, много планов и проектов!

Что висит у тебя дома?

Звездочетов, Кулик,  Новиков, Гурьянов, Дубосарский, Виноградов, Гутов, работы моей жены Аннушки, в основном, живопись. Молодые художники: Чтак, Мост. А также иконы.

Есть ли какое-то любимое произведение искусства, с которым ты не расстаешься?

У меня нет такого, самое постоянное — мой номер телефона, который я не менял более 15 лет. Вся моя коллекция могла бы быть и на складе, мне не так важно на нее смотреть, я знаю, что она есть, и иногда ее надо показывать.

У тебя много видеоарта в коллекции?

У меня есть Булдаков, "Краш-тест", "Синие носы", два видео, не очень много — это сложно для частного коллекционирования. Ты не понимаешь, куда это девать, будет ли через 10 лет возможность это смотреть.

Как ты относишься к искусству, которое содержит в себе противоправный элемент как некий неотъемлемый признак художественной выразительности? Например, к группе "Война"…

Я думаю, что мы живем сегодня в стране, где нельзя без внятных объяснений показать, что угодно, и назвать это искусством. Группу "Война"  два года назад лишь один единственный человек расценивал как художников - это был Андрей Ерофеев. И мне кажется, что он делал на них ставку ради своего собственного пиара. Это противоречивый вопрос.

Когда Авдей Тер-Оганьян делал акцию "Юный безбожник"  с иконами и топором, я думал, что эти иконы ненастоящие, это были пластмассовые иконы, не очень красивые репродукции,  ширпотреб . Мой духовный отец сказал, что я не прав, это освящено в церкви, и это иконы, святыня. Хорошо, здесь, может, я и не прав, но давайте взглянем, что произошло.

Люди даже не видели эту акцию, но  60-80-летние бабули стали кричать, что это кощунство. Шел 1998 год. Люди, которые больше всех возмущались, всю жизнь прожили при Советской власти, они видели, как разрушают церкви, рубят и сжигают иконостасы. Они весь свой гнев держали при себе, кто-то из них или их близкие даже принимали в этом процессе участие.

И вдруг какой-то художник с топором повторяет то, что происходило в течение 70 лет (но разрушая не памятники культуры, а дешевый тираж плохо нарисованных образов), а им казалось, что все уже позади. А где они сами были 30 лет назад?

Но были люди, которые спасали иконы.

Да, такие были, но большинство ни во что не вмешивались. Я не осуждаю их за это, но это все вскрылось, когда Авдей сделал такой перформанс. Он показал то, о чем все уже стали забывать. В России есть ощущение, что большевики прилетели с Марса, а в 91 году они вдруг все исчезли. В этой стране мало кто анализирует прошлое, в отличие от немцев, например.

Когда я жил в Берлине в  1982 году, люди, с которыми я общался, были потомками тех, кто поддерживал Гитлера. Они постоянно задавались вопросом, если их предки были нацистами, смогут ли они предотвратить возникновение второго такого Гитлера. В России таким вопросом, кажется, никто не задавался… 

Ведь сегодня у большинства живущих в России людей родители или родственники так или иначе поддерживали систему. Я никого не осуждаю, просто хочу, чтобы в России тоже могли задать себе вопрос: "Мы сможем предотвратить тоталитаризм в нашей стране, если возникнет такая угроза?"

Источник: msk.mainpeople.com