Эрик Булатов

Постоянная экспозиция Русского музея пополнилась разделом искусства второй половины ХХ века. Наряду с классиками реалистического направления в обновленных залах будут представлены и герои авангарда. Интервью с одним из них, Эриком Булатовым, публикует газета "Известия"...



— Попасть в Русский музей — великое событие для художника?

— Для современного русского искусства такая экспозиция очень важна. Но у меня на это сугубо личная реакция. В Русском музее есть всего одна моя картина «Тающие облака», которую ему подарил Людвиг (крупнейший немецкий коллекционер и меценат, создатель музеев в Кельне и в Ахене. — «Известия»). Сам Русский музей не только ничего у меня не приобретал, но и выставок моих не устраивал. Поэтому к нему я отношусь как к враждебной организации (смеется).

— Как случилось, что твоих картин вообще в России считанные единицы?

— Действительно и в Третьяковке всего одна картина — «Тучи растут», которую я подарил. Есть еще картины у российских коллекционеров. Однако в основном все ушло на Запад. Сейчас немцы делают полный каталог всех моих работ. Первый том — живопись — выйдет в свет в октябре. Они нашли всего около 250 картин.

— На берега Сены ты перебрался ровно двадцать лет назад. Что дал тебе Париж?

— Возможность спокойно работать. Кроме того, Париж важен для меня как город-музей, один из центров мировой культуры. Сейчас в художественном отношении он превратился в некотором смысле в провинцию. Тем не менее сильное обаяние остается.

— Если французская столица — провинция, то куда же подаваться молодому дарованию?

— В Париж ехать не надо, карьеры здесь не сделаешь. Может быть, стоит отправиться в Нью-Йорк, Лондон или Германию. Именно там очень активная художественная жизнь, и художник сразу попадает в ее водоворот. Это опасно, но надо идти на риск. Во Францию лучше приехать сформировавшимся мастером.

— За редчайшим исключением, никто из наших художников здесь особо не ностальгирует по березкам.

— Вот у меня как раз есть ностальгия, и очень сильная, по березкам. Мне не хватает нашего леса, поездок по России. Этим летом я плавал по реке Сухоне на север от Вологды. Не хватает мне и общения с русскими друзьями. Я все время ощущаю потребность быть в России. Я не хочу и не могу сказать себе, что навсегда остался во Франции. Я приехал сюда работать и не считаю себя эмигрантом. Я, бесспорно, художник русский и, как русский, чувствую себя европейцем. Но мой город — все-таки Москва, хотя она и стала другой.

— Что значит сегодня быть русским художником?

— Искусство и культура для русского значат не совсем то же самое, что для француза, немца и тем более американца. Разницу между русским и другими художниками надо рассматривать сквозь призму зрителя, учитывая его потребность в искусстве. В России эта потребность большая. На Западе художник украшает жизнь, а в России — помогает жить.

— Разве ты чувствуешь себя одиноким?

— Я всегда понимал себя как свидетеля, но не участника. И когда я жил в Советском Союзе, то был посторонним и среди художников, и среди книжных иллюстраторов.

— А во Франции?

— Здесь я вроде бы не чужой, но посторонний — в том числе и по отношению к новому современному искусству. Потому что я не разделяю его убеждений или деклараций. Я посвятил себя картине именно в тот момент, когда ее объявили никому не нужной. И это поставило меня в положение постороннего. Нет, изгоем я не был, потому что всегда имел успех.

— Есть ли сейчас в искусстве борьба течений?

— Конечно. Недавно мы слышали разговоры о том, что «картина умерла». А сейчас выясняется, что она все-таки нужна. Я думаю, что это борьба скорее не между художниками, а между кураторами, а также теми, кто командует современным искусством.

— Кого ты имеешь в виду?

— Скажем, директором Версальского дворца назначили Жан-Жака Айагона (бывшего министра культуры. — «Известия»), который долгое время возглавлял фонд французского миллиардера Франсуа Пино и собирал ему коллекцию современного искусства. Теперь он тащит этих художников в Версаль, чтобы поднять им цену.

— Что есть истина в искусстве?

— В свое время мой учитель Роберт Фальк сказал: «Если человек говорит тебе, что у него истина в кармане, то берегись его. Такой человек безнадежен».

— Где кончается искусство и начинается эпатаж? Группа «Война» нарисовала мужской детородный орган на Литейном мосту. За эту акцию «Война» получила государственную премию «Инновация».

— Действительно полный триумф, замечательная победа (смеется). Что это значит? Приучили к скандалам наше российское общество. Нужно проводить границу между искусством и выходкой. Если ее не провести, тогда все возможно: убить, ограбить — и рассматривать это как художественную акцию. Люди любыми средствами хотят обратить на себя внимание. Такой тип поведения, ориентированный на скандал, уже давно прижился в России.

— Есть ли цензура в российском искусстве?

— Не вижу никакой. Разве что церковь претендует на то, чтобы установить свою цензуру. И это опасно для искусства. Но нельзя, чтобы художники вели себя вызывающе и специально шли на провокации.

— О чем твоя последняя картина «Наше время пришло»?

— О современной России. На ней изображен подземный переход Курского вокзала, лестница, по которой поднимаются люди. Я хотел сказать, что мы живем во время перехода. Мы знаем, откуда идем, но не знаем, куда.