26.05.19
Чем творческий мозг отличается от нетворческого
Художники, писатели, актеры и режиссеры отличаются от других людей умением пользоваться теми участками головного мозга, от которых зависит работа «воображения». Исследователям из США кажется, удалось понять, что происходит, когда мы отпускаем на волю воображение, и что ограничивает нашу способность к творчеству...
25.05.19
США вводят 25% пошлину на китайское искусство
Администрацией Трампа подготовлен новый список импортируемых товаров, подлежащих 25-процентной ввозной пошлине, в этот список вошли китайские картины, рисунки, скульптуры и предметы старины, возраст которых превышает 100 лет.
24.05.19
Печальная стезя Алексея Саврасова
24 мая 1830 года в Москве в купеческой семье родился Алексей Кондратьевич Саврасов, русский художник-пейзажист, академик живописи, член-учредитель Товарищества передвижников, автор ставшего архетипическим и культовым пейзажа «Грачи прилетели»...


  • Приглашаем на персональную выставку Виктора Распопова
    В «Русском Портрете» открылась персональная выставка замечательного петербургского художника Виктора Распопова. Выставка проходит по адресу: СПб, улица Рылеева, 16. Телефон: +7 (812) 272-59- 31. Ежедневно кроме ПН с 11:00 до 19:30. Ждём всех в гости!
    25.02.19
  • «Бабочки» в «Русском Портрете»!
    Совсем скоро в «Русском Портрете» запорхают бабочки! Приглашаем на презентацию новой коллекции замечательной русско-французской художницы Риты Ореховой «Бабочки (Les Papillons)»...
    24.10.18
  • «Лирика» в «Русском Портрете»
    Галерея «Русский Портрет» приглашает посетить персональную выставку замечательной петербургской художницы Веры Казаку «Лирика». На выставке представлено более 30 работ, выполненных в различных техниках: масло, акварель, пастель и др... С 11:00 до 19:30, кроме ПН. Телефон для справок: +7(812)272-59-31...
    30.05.18

Жизнь и смерть художника Алексея фон Явленского

25.03.15

алексей явленский марина верёвкина русские художники


Сто пятьдесят пять лет назад, 25 марта 1864 года, родился Алексей Георгиевич Явленский. В честь этого события публикуем содержательное и очень живо написанное Мариной Барановой биографическое эссе, увидевшее свет в 2010 году на страницах журнала «Иные берега»...



 


Явленский был русским гвардейским офицером и в дополнение к этому —
учеником Ильи Репина при Петербургской академии художеств.

«История моего героя началась для меня с конца. Нет, конечно, какие-то прикосновения к его судьбе были и раньше, когда я знакомилась с жизнью выдающейся русской художницы Марианны Веревкиной, широко популярной в Европе и практически неизвестной на родине.

Проникнувшись мощью и «особостью» ее личности, пропитавшись глубочайшей симпатией к ней, я слишком мало и, каюсь, без особой приязни думала о том, кто, будучи ее спутником на протяжении почти тридцати лет, причинил ей столько страданий и душевных мук.

Уже напечатав статью о Веревкиной ( «Звезда», №3, 2004. - Наследница викингов. (Стр.175 - 184)), я никак не могла «уняться» и в сентябре 2006 года отправилась в Аскону (Швейцария), где прошли последние годы жизни художницы, находится ее могила и фонд ее имени.


А в городском музее несколько залов заполняют ее работы последних двадцати лет — самые, на мой взгляд, зрелые и эмоционально выразительные.

Проведя несколько часов в музее и посетив на местном кладбище скромную, но ухоженную и явно не забытую почитателями таланта могилу Веревкиной, оставшиеся полтора дня я бродила по набережной, пытаясь с разных ракурсов рассмотреть замок, где они жили.Вместе. Потом она доживала свой век в одиночестве.

Мне не повезло: замок реставрировался. Ни попасть внутрь, ни разглядеть его сквозь леса возможности не было. Но именно там и тогда возникло неискоренимое желание узнать, как сложилась его отдельная жизнь. Без нее.

Снова в Германии, в городе Висбадене, где он жил с мая 1921 по март 1941года. Где умер и похоронен. Он — всемирно известный русский художник, чьи работы представлены в лучших музеях Европы и Америки, чьему творчеству посвящены альбомы и монографии, - Алексей Георгиевич Явленский.

В те поры Висбаден был относительно небольшим полукурортным городком, сейчас это — крупный административный центр, столица немецкой земли Гессен.

В Висбаденском музее работам Явленского отдано несколько залов, регулярно проводятся чтения и лекции, посвященные его творчеству, а статью в местной русской газете к 140-летию художника автор начинает словами: « Алексей Явленский для Висбадена — все равно что Пушкин для России. Он — «наше все»».

Что ж, гордость жителей города за «своего» художника понятна и объяснима. Но меня, не скрою, помимо предназначения, интересовали и его человеческие качества. Характер. Отношения с близкими. С друзьями. Душевное состояние в новой, «безверевкинской» жизни. Я уже некоторое время испытывала уколы совести оттого, что в своей статье высказывалась о нем излишне пристрастно. Не была объективной. Хотелось больше узнать и осмыслить.

Мой первый приезд в Висбаден нельзя назвать стопроцентно успешным. Городской музей был закрыт на капитальный ремонт, и мечту погрузиться в атмосферу творчества А. Явленского пришлось отложить до следующего раза. Дом, где прошли последние годы художника, как и замок в Асконе, оказался на капитальном ремонте, и, расстроенная, я отправилась на кладбище.

Русское кладбище и православная церковь святой праведницы Елизаветы расположились высоко на горе. То и дело туда подъезжали автобусы с экскурсантами. Те осматривали церковь и любовались городом с высоты птичьего полета. Мне же, помимо достопримечательностей, нужно было увидеть кладбище и, конкретно, могилу Алексея Явленского. У служителя, продававшего свечи и церковные сувениры, в обмен на солнечные очки в качестве залога получила ключ от кладбищенской калитки и объяснение, куда идти и где искать.

Недолгий путь лежал мимо подворья священника, где с криками — исключительно по-русски! — носилась стайка разновозрастной ребятни — дети здешнего батюшки. А под навесом от солнца, рядом с домом, жарили шашлыки взрослые, говорившие, естественно, тоже по-русски. Этот очаг родной жизни настроил меня на оптимистический лад и, миновав его, я остановилась у ворот кладбища.

Свой последний приют художник нашел среди представителей многих старинных русских аристократических фамилий. Над его могилой, ухоженной и светлой, возносится крест из белого мрамора с надписью: «Да будет воля Твоя». Ниже, на камне, уже на немецком языке, стоят имена и годы жизни самого Явленского и его жены, Елены фон Явленской, урожденной Незнакомовой, пережившей мужа на 24 года.

В альбомах, посвященных судьбе и творчеству Алексея Явленского, я видела фотографию его первого надгробия. Было оно значительно скромней, и крест над ним стоял деревянный. Видимо, наследники переоформили могилу уже после смерти Елены.

По дороге вниз, в город, случилась еще одна неожиданная удача: я внезапно наткнулась на улицу, носящую имя Явленского. Запечатлевая на пленку небольшую ее часть, а главное — табличку с надписью «Jawlenskystraße», я уже понимала: ни этот город, ни этот художник просто так меня от себя не отпустят.

Удивительное рядом

На обратном пути заехали мы с мужем в город Дармштадт, где живут наши старинные друзья: известный ученый, исследователь мировой детской и юношеской литературы, 84-летний профессор Клаус Додерер и жена его Ингрид, германист и педагог.

Рассказывая о цели своего путешествия, вдруг споткнулась о реплику Ингрид: «Я там провела все детство». Где — там? Оказалось: в доме и в садике вокруг дома русского священника. Как так?! Да очень просто: и Клаус, и Ингрид родом из Висбадена. Мать Ингрид, оказывается, училась в одном классе и дружила с будущей «матушкой», то бишь женой священника Русской церкви по фамилии Теокритов («Теокритофф», как произносят немцы). В семье было семеро детей, и маленькая Ингрид, по ее собственным словам, «постоянно торчала» в поповском доме за церковью, который стоит там по сей день.

Во время национал-социализма священник Теокритов стал «лицом без гражданства», семья его очень бедствовала, и родители Ингрид помогали им чем могли. После Второй мировой войны Теокритовы уехали в Англию…

Я слушала Ингрид и понимала: православный священник Теокритов, которого она в течение многих лет знала лично, был тем человеком, кто в марте 1941-го года отпевал и провожал в последний путь Алексея Явленского.

Не меньшим сюрпризом стал для меня рассказ Клауса. Он, как и Ингрид, еще в детстве слышал, что в их городе живет русский художник. А в один прекрасный день у него дома появилась картина Явленского — из серии его абстрактных голов. Отец Клауса был журналистом и литератором. Однажды довелось ему взять у Явленского интервью для одной из берлинских газет. Разговорились, понравились друг другу, и художник подарил журналисту свою работу. Тот очень дорожил ею. Но сразу после войны дом Додереров заняли американские военные, семью выселили, а картина исчезла.

Возможно, висит сейчас в одном из музеев США…

По дороге домой мы долго говорили об удивительных совпадениях, которые порой преподносит жизнь. Кстати вспомнили, как в 1981 году, в первый наш приезд в ФРГ, посетили знаменитую Галерею Ленбаха в Мюнхене, где впервые увидели работы Кандинского, Веревкиной, Явленского… Купили там репродукцию особенно мне понравившейся абстрактной головы. Она долгие годы висела потом в нашей московской квартире.

Пробуждение

Жизнь Явленского я делю для себя условно на три больших периода: до встречи с Веревкиной, вместе с ней и после разлуки. И, заглядывая в детско-юношеские годы Алексея, размышляю о том, не была ли эта встреча предопределена свыше. Слишком пафосно звучит? Но давайте посмотрим, как много общего у этих двоих.

Оба родились в дворянских семьях; и у той, и у другого — любящие родители; оба — не единственные дети: у Марианны — два младших брата, у Алексея — старший сводный брат Константин, два старших родных брата — Сергей и Александр и младший — Дмитрий. Есть еще сестры — Нина, старше Алексея, и Вера — младше него. Отцы у обоих — военные, вследствие чего семьи без конца переезжают с места на место.

Да и места эти почти одни и те же: в пределах западной (польско-литовской) окраины Российской империи. Правда, внутри русской военно-дворянской среды существовали весьма чувствительные различия. Отец Марианны, генерал и командующий армией, принадлежал к верхнему, самому благородному и знатному слою дворян. А вот отец Алексея был рангом куда как ниже.

Зато летние месяцы оба проводят в своих имениях. И тут уж в незамутненном детском мировоприятии никакой разницы нет. Сплошное счастье.

По воспоминаниям Алексея, их Кузлово, уютно раскинувшееся под Вышним Волочком, было чудесным. Половину его занимала дубовая роща, другую — большой сад с аллеями и прудом, а несколько поодаль от двухэтажного дома с флигелем располагался скотный двор: 100 коров и 22 рабочие лошади. Дети купались, играли в саду, в лесу и часто ходили в соседнюю деревню на рынок, где лакомились леденцами и пряниками. Чем не патриархальная идиллия?

Но, конечно, все это — приметы поверхностного сходства, в них еще нет главного, определяющего. А главное для обоих заключается в довольно рано осознанной, целиком захватившей их и подчинившей себе их жизни одержимости искусством. У девочки это произошло раньше — в 14 лет, но и мягче, если здесь уместно такое определение. Едва заметив способности и интерес дочери к рисованию, родители, обладавшие к тому же большими материальными возможностями, сделали буквально все, чтобы помочь ей, направить и развить ее дар, дать соответствующее образование.

А мальчик? Вернее, уже юноша? Для него первая встреча с искусством — гром среди ясного неба.

Алексей Явленский родился 13 марта по старому стилю и, соответственно, 26 — по новому 1864г. в городе Торжке Тверской губернии. (Впрочем, так принято считать в немецком искусствоведении. Русские искусствоведы называют другую дату — 13/25марта 1865г.). Его отец — Георгий Никифорович Явленский имел чин полковника русской армии, мать — Александра Петровна, урожденная Медведева, была его второй женой.

Поскольку семья военного слишком часто переезжала с места на место и это мешало детям регулярно учиться, было решено матери с детьми перебираться в Москву.

Переехали, освоились, и — за учебу. Алексей, в частности, пошел в классическую гимназию, которую, однако, посещал всего год. Превозмочь латынь оказалось свыше его сил, и через год его перевели в частную школу. Два года спустя он закончил ее с очень приличным аттестатом и поступил в кадетский корпус (примерно, то же самое, что сегодня — Суворовское училище), где должен был провести следующие пять лет.

Будущий художник поначалу не проявлял ни малейшего интереса к изобразительному искусству. Был не в состоянии сделать мало-мальски приличный рисунок!

Но однажды летом 1880 года, как утверждают, опять же, немецкие биографы Явленского, для учащихся кадетского корпуса состоялась экскурсия на Всемирную выставку, проходившую тогда в Москве.

Здесь позволю себе небольшой комментарий. Дело в том, что, сколько я ни искала в справочных изданиях и в интернете, ни о какой Всемирной выставке 1880г. в Москве ни одного упоминания не обнаружила. Вероятно, исследователи опирались в своих публикациях на воспоминания самого художника, который диктовал их уже в преклонных летах и будучи тяжело больным.

А человеческая память, как известно, — аппарат несовершенный.

Зато в одной из отечественных публикаций о художнике встретилась мне следующая фраза: «Важным событием в биографии Явленского стала Всероссийская промышленно-художественная выставка в Москве, прошедшая в 1882 году».

Эта выставка, действительно, имела огромный резонанс. Ни отечественная, ни зарубежная печать не обошли ее вниманием. Так, одно очень солидное парижское издание сообщало в репортаже из Москвы: «Выставка 1882 года составляет истинное торжество для промышленной России; она служит выражением громадного прогресса во всех отраслях человеческого труда за последние двадцать лет».

Интересно, что проводиться она должна была годом раньше, в 1881-м, однако покушение народовольцев в марте этого года на императора Александра II послужило причиной переноса уже подготовленного смотра на следующий год.

Совершенно индифферентно, даже с легкой скукой, совершал Алексей обязательный обход павильонов, как вдруг, уже собираясь уходить, заглянул в зал, где висели полотна современной живописи. Чьи? Например (по алфавиту), Брюллова, Васнецова, Верещагина, Ге, Иванова, Крамского, Куинджи, Репина, Поленова, Прянишникова… Тех, с кем в недалеком будущем ему предстоит встретиться и познакомиться лично… Стоп!

Впервые в жизни он осознанно посмотрел на картины. И испытал сильнейшее потрясение. «Это был поворотный пункт моей жизни, — напишет художник потом в воспоминаниях. — С тех пор искусство стало моим идеалом, самым святым, к чему стремится моя душа…»

Служение

Все изменилось для Алексея с тех пор, как поразила его «высокая болезнь». Учитель живописи не узнавал своего прежде нерадивого ученика. Успехи молодого человека на новом поприще ошеломляли окружающих. Его работы вывешивались в классе как образцы для подражания. А сам он все выходные, каждую свободную от занятий минуту стал проводить в Третьяковской галерее. По воскресеньям пропадал там с утра и до закрытия — без обеда, забывая обо всем, что происходило за стенами музея.

Что чувствовал он, о чем думал во время этого «глубокого погружения»? По его собственным словам, Третьяковка стала для юноши «новым храмом, где он проводил свои… личные богослужения».

Через некоторое время Алексей написал отцу, что собирается посвятить себя искусству, просил его приехать и поговорить со своим любимым учителем рисования и живописи. Возражал ли сыну отец? Сетовал ли, что тот свернул с намеченной стези, отказался от военной карьеры? Да ничего подобного! Взволнованный и растревоженный, он предстал пред ясны очи педагога.

Тот посоветовал Георгию Никифоровичу после окончания кадетского корпуса послать сына в художественную школу. Так и порешили.

Однако человек предполагает — Бог располагает. Вскоре после этой встречи на семью Явленских обрушилось страшное несчастье: отец скончался. Для Алексея это был первый серьезный жизненный удар, и переживал он его тяжело и мучительно. Помимо горечи утраты, тоскливого ощущения сиротства, которое испытывала семья, потеря кормильца резко ухудшила и ее материальное положение.

У Алексея словно выбили почву из-под ног, и, вместо занятий живописью, он вынужден был поступить в Александровское военное училище.

Казалось бы — «рука судьбы» поведет его теперь «другим путем». Мечты об искусстве следует похоронить, отдаться военной карьере. Ведь невозможно же, в самом деле, все делать наполовину!

Алексей усерден и целеустремлен. Встает в 3 часа ночи (вместо 6 утра) — и самоотверженно занимается. Становится лучшим полковым стрелком из револьвера, одним из лучших фехтовальщиков. Он крепок, здоров, уверенно стоит на земле. Смотрится весьма импозантно, можно сказать, браво.

И барышни при взгляде на него вздыхают, опуская очи долу. Словом, наш герой внешне вполне приспособлен к воинской жизни. И никому невдомек: старается он для того, чтобы по окончании училища остаться в Москве — а это позволено только выпускникам-отличникам — и получить все-таки художественное образование.

…Теплый весенний день, зеленый и солнечный. Воскресенье. Куда направляется молодой человек в военной форме? Походка у него — твердая и пружинистая, но взгляд — отрешенный, самоуглубленный. На свидание? Отнюдь нет! Путь его лежит в Третьяковку. Он старается не пропускать ни одной новой выставки, по вечерам нередко посещает консерваторию и другие концертные залы, потрясенный до слез, слушает Шуберта, Шумана, Шопена, Бетховена…

В 1884г. двадцатилетний Алексей Явленский заканчивает училище и становится лейтенантом гренадерского пехотного полка в Москве. Не мешкая он снимает квартиру на Покровке у своего приятеля, художника Николая Рачкова. Ему необходимо попасть «в среду», вращаться в ней, расширять и углублять знакомства. Что он и делает с успехом.

Петербург

Надо заметить, что бравый лейтенант довольно рано обнаружил сильное тяготение к прекрасному полу. Однако и дамы в разные периоды жизни играли главенствующую и даже определяющую роль в его судьбе. Впервые произошло это так.

Однажды до Алексея дошли слухи: офицеры в Петербурге имеют право посещать Академию художеств. Что делать? Что придумать? Перевестись в Петербург никаких возможностей не было. Помог случай.

Сестра Явленского, жившая в то время в Петербурге, познакомилась и достаточно близко сошлась с семьей генерала Величко, начальника Генштаба. Выразительно обрисовав «страдания юного А.», она добилась того, что брат был принят женой и дочерью генерала.

В течение короткого времени Алексей сумел очаровать обеих (тут возникают ассоциации с некоторыми сценами гоголевского «Ревизора») и убедить в своей неистовой любви к искусству. Вернувшийся домой генерал застал трогательную сцену: посреди приемной стоит незнакомый офицер; сабля его тоже стоит — аккуратно прислоненная, в углу; а жена и дочь кидаются к главе семьи со словами: «Мы берем господина Явленского под свою защиту!»

Генерал Величко помог Алексею перевестись в Петербург, и это стало еще одним поворотным пунктом в его судьбе. В августе 1890 года молодой лейтенант выдержал приемный экзамен в Императорскую Академию художеств и стал посещать там сразу два курса: курс рисунка и живописи головы и курс батальной живописи.

Однако консервативное преподавание в Академии очень скоро перестало устраивать Алексея. Ему было неинтересно и скучно часами рисовать гипсовые головы во всех их мельчайших анатомических подробностях. В его работах уже тогда начала проявляться тяга к обобщению. Увы, сохранилось очень мало картин Явленского того периода. Одна из них, написанная в 1892 году, — портрет известного художника-гравера В.В.Мате. Она так и называется: «В.В.Мате за работой». Сквозь реалистическую традицию здесь пробиваются ростки собственного стиля.

Самобытность Явленского не прошла мимо внимания преподавателей. Один из них как-то заметил погруженному в работу студенту: «У вас талант, молодой человек, вы идете своим путем, видите широко, без ненужных деталей. Оставить бы вам армию и целиком отдаться искусству!»

Это Алексей и сам понимал. Понимал он и то, что годы, проведенные в Академии, все-таки не прошли для него даром. В свободное от занятий время студенты вместе с преподавателями часто собирались, спорили о живописи, выезжали на натуру и, что называется, «ставили руку»: рисовали и писали до изнеможения.

Профессор эстетики Зачетти, проникнувшись необычным дарованием Алексея, порекомендовал его своему другу — И.Репину.

Признанный мастер тепло отнесся к молодому художнику, похвалил его рисунки углем и пригласил Алексея на свои знаменитые среды, где собиралась художественная элита того времени. Посещали мэтра Константин Коровин и Николай Ге, Василий Суриков и Виктор Борисов-Мусатов, Иван Шишкин и Архип Куинджи — все те, чья живопись украшает сегодня залы Третьяковской галереи и других музеев.

Именно здесь подружился Алексей с Дмитрием Кардовским, с которым почти одновременно переехал потом в Германию.

В мастерской Репина довелось ему наблюдать процесс создания знаменитого полотна «Запорожцы пишут письмо турецкому султану».

И, наконец, благодаря мэтру произошло событие, определившее на следующие тридцать лет жизнь Алексея и придавшее направление его творчеству.

Марианна

Так было ли их знакомство случайностью? Оно ведь могло стать для каждого одним из многих. Оба бредили искусством, жили им и ради него — да мало ли таких среди художников? Творческая одержимость в их среде — скорей правило, чем исключение. Но Марианну Веревкину привлекло искусство именно Алексея Явленского, о чем она спустя годы будет вспоминать в одном из писем: «Я полюбила его искусство и захотела помочь ему.

Он мне понравился, хотя я знала, что он легкомысленный человек и ловелас». Вот так: искусство — в первую очередь, а маленькие человеческие слабости, ну что ж, у кого их нет…

В 1891 году, по одним сведениям, в мастерской Репина, по другим — в собственной мастерской Веревкиной, куда Репин привел Явленского, состоялось их знакомство.

Более опытная — она на четыре года старше Алексея, — глубоко и разносторонне образованная, Марианна сумела разглядеть в творчестве Явленского нечто, близкое ей самой и отвечавшее ее устремлениям в искусстве: отход от реалистической традиции, внутренние метания, попытки поиска собственного языка.

О, это тот, кто ей нужен, кому можно отдавать, отдавать и отдавать: свои знания, опыт, свои прозрения в живописи. Будучи успешной и любимой ученицей Репина, Веревкина уже тогда тяготела к «другому искусству».

«Реалистический мир был для меня так же чужд, как и романтический. Передо мной маячили собственные цели…» — напишет она потом в дневнике.

Алексея же Марианна поразила как личность с мощной харизмой. Необычайно талантливая и яркая, хотя и не блиставшая красотой в ее классическом понимании, она моментально становилась центром любой компании.
Молодые люди стали работать вместе: и в ателье Репина, и в ателье Веревкиной. Она — в роли учительницы, он — послушного ученика. Их отношения… С самого начала они были непростыми и не вполне понятными ни им самим, ни, тем более, стороннему наблюдателю.

Во всяком случае, отца Марианны, генерала от инфантерии Владимира Николаевича Веревкина, который был в то время доверенным лицом императора и комендантом Петропавловской крепости, эти отношения беспокоили очень.

Что общего могло быть у его обожаемой умницы-дочери с молодым, бедным красавчиком-лейтенантом? Тактичный отец прямо этого вопроса никогда Марианне не задавал, но однажды все-таки заметил: очень солидная пенсия, которую она будет получать после его смерти, положена ей только до замужества. Однако дочь уверила отца, что замуж совсем не торопится, хотя было ей в то время уже за тридцать.

В какой-то момент, не вынеся «чистой дружбы», темпераментный Алексей объяснился Марианне в любви. Но та не пожелала ничего менять в их отношениях, лишь заверила его в готовности помогать и дальше. В главном, что их связывало. В творчестве.

Такое положение продолжалось до тех пор, пока однажды, приглашенный в имение Веревкиных Благодать, Алексей «не наломал дров». Что именно он учинил и как «оскорбил» Марианну, определить не берусь. Сама она довольно туманно записала в дневнике, мол, «была обесчещена»: «Явленский осквернил меня, хотя смелости взять меня у него не хватило».

Что должно было из этого последовать? Дуэль с родными «жертвы»? Уход ее в монастырь? Нет, нашелся иной выход. «Я сделаю из него великого художника и покрою мой позор славой и любовью!»

Решение парадоксальное, но для Марианны весьма характерное.

Мюнхен

Как уже было сказано, классическое образование, которое Явленский получал в Академии, начинало его тяготить. Не к реализму рвалась душа! В разговорах с друзьями-художниками возникла и с каждым разом все больше места занимала тема Европы. Здесь — рутина, там — поиск и новаторство. Но материальное положение Алексея вряд ли могло позволить ему жизнь за рубежом. Иное дело — вдвоем. Проекты эти обсуждались и с Марианной.

Нужен ли был ей отъезд из России? Неизвестно. Сомнительно. Здесь у нее были широчайшие возможности саморазвития, здесь она была окружена заботой и любовью близких. Спустя годы, в один из особенно тяжелых моментов совместной с Явленским жизни, предъявляя ему моральные счета, она напишет в дневнике: «Он разлучил меня с родными… Моя душа и нервы были раздерганы…»

Но сейчас он настаивает, он убеждает, уговаривает - и Веревкина обращается к отцу за разрешением на отъезд и благословением на гражданский брак.

Любящий отец, конечно же, не пошел против желания Марианны. Однако, он взял с Явленского честное слово мужчины и офицера, что тот никогда, ни при каких условиях, не оставит ее. Дальнейшие события развивались стремительно.

1896г. В январе генерал Веревкин умер. Может быть, аукнулись старые раны, полученные еще в Крымской войне, а может, сердце не выдержало предстоящей разлуки с дочерью.

Похоронив отца, Марианна занялась предотъездными проблемами. Весной, с помощью ее связей и сославшись на перенесенный брюшной тиф и полученное в виде осложнения после него расширение вен, старший лейтенант (по другим сведениям — штабс-капитан) Явленский был уволен в запас с правом получения небольшой пенсии из государственной казны. А осенью этого же года молодая семья вслед за своими друзьями, художниками И.Грабарем и Дм.Кардовским, переехала в Мюнхен.

Почему они выбрали Германию, а не Францию, не Париж, этот «кипящий котел художественного авангарда»? На то были свои резоны.

С середины Х1Х века Мюнхен славился тем, что мог предложить художникам великолепное образование. С 1770г. здесь существовала Академия изобразительных искусств, к которой позже прибавилось немало частных школ и студий. Город стал одним из первых центров международных художественных выставок.

«Золотой век» Мюнхена пришелся на рубеж Х1Х и ХХ веков — именно здесь возник и развивался немецкий модерн, или, как называют его сами немцы, «югендштиль». В 1893г. здесь был основан знаменитый Мюнхенский Сецессион.

На заре ХХ века баварская столица стала одним из европейских центров авангардизма. Вплоть до Первой мировой войны стремились сюда поэты, художники, ученые, в том числе и многие наши соотечественники. А при тогдашней легкости пересечения европейских границ в Париж Алексей и Марианна могли отправиться в любое время и на любой срок. Что и делали позже неоднократно.

В городе, в районе Швабинг, они сняли большую квартиру на Гизелаштрассе, 23. Грабарь и Кардовский поселились рядом, в доме 25. И здесь, думаю, будет уместна некоторая ремарка.

Где эта улица, где этот дом

… При первой же возможности я приехала в Мюнхен, чтобы разыскать и сфотографировать этот дом. После двух неудач в Асконе и Висбадене, мне казалось особенно важным преуспеть здесь, в месте, где началась их новая, внероссийская жизнь.

Улицу нашла легко — есть остановка метро с таким же названием. Улица недлинная, и шла я по ней, с трепетом считая номера домов и на ходу доставая фотоаппарат. Внимание! Под номером 21 располагалось большое современное здание страховой компании, а дальше… Дальше стоял старый и достаточно невзрачный, хоть и покрашенный в охристо-желтый цвет, дом 25.

Не вдруг поверив своим глазам, я долго кружила вокруг да около. Мистика! Ни дома, ни номера! Лишь на столбе, держащем ограду вокруг «страхового дома», обнаружилась очень маленькая табличка: «Культурно-историческая тропа «Синего всадника»». Конечно, и на том спасибо, но…

Проходившие мимо и живущие рядом люди только пожимали плечами: никто ничего не знал и даже не обращал внимания на отсутствие одного из номеров. С горя я запечатлела улицу в нескольких ракурсах и виллу напротив — старую, явно из тех, а может, и более ранних времен.

Пришла мысль, что они каждый день могли видеть ее из окна.
Решила еще навести справки в Ленбаххаузе. Пришла туда и обратилась с вопросом к научной сотруднице. Но и та не имела понятия, куда делись дом и его номер. Пришлось мне временно успокоиться на немногом достигнутом.

Мюнхен (продолжение)

Спустя короткое время все трое мужчин записались в частную художественную школу словацкого живописца Антона Ашбе, чья слава простиралась далеко за пределы города. Школу его называли «Вавилоном народов и языков», т.к. к нему приезжали художники со всего мира. Друзья очень много работали, начиная занятия в 8 утра и заканчивая в 8 вечера.

А что же Веревкина? Она приняла самоотверженное и неожиданное решение: оставить на время собственную живопись и целиком посвятить себя своему подопечному. Одним из первых шагов на этом пути стало открытие ею в их большой квартире «Розового салона».

Необработанный бриллиант надлежало подвергнуть шлифовке, то бишь яркий и самобытный талант Алексея поместить в соответствующую ему духовную и интеллектуальную среду. Правда, сам художник в воспоминаниях как-то обходит салон вниманием, но это обстоятельство отнюдь не отменяет роли, которую сыграло «детище» Веревкиной в образовании и становлении не только Явленского, но и других молодых гениев.

Кто только не бывал здесь! Пожалуй, во всем Мюнхене не осталось ни одного сколько-нибудь значительного художника, литератора, музыканта, не почтившего вниманием салон Веревкиной.

Собиралась тут и русская аристократия Мюнхена: князь Сергей Щербатов; дипломат, ставший потом министром иностранных дел России, Александр Извольский; послы России в Мюнхене Николай Столыпин и Константин Гулькевич. В разное время посещали его Густав Паули, директор художественной галереи в Бремене, позже — в Гамбурге; Хуго фон Чуди, профессор, директор галерей в Берлине, а с1909г. — в Мюнхене; художники В. Борисов-Мусатов и В. Серов; классик и учитель нашей четы И. Репин и скульптор М. Коган. Заглядывали на огонек Нижинский и Анна Павлова, Дягилев и Элеонора Дузе.

А молодые художники — В. Кандинский, Ф.Марк, А. Маке, Г. Мюнтер и другие, — начиная с 1897г., собирались здесь регулярно, беседовали, спорили, слушали темпераментные лекции Марианны, провозгласившей, что «искусство будущего есть искусство эмоции».

Она сочиняла теоретические труды, проводила с молодежью семинары, будучи ненамного старше иных, но значительно образованней и опытней. Именно здесь, в «Розовом салоне», зародилась идея «Нового художественного объединения Мюнхена», из которого вышел затем «Синий всадник».

Многие потом в своих воспоминаниях и письмах отмечали выдающийся ум Веревкиной, ее недюжинную энергию, искренний интерес к людям. Так художник В. Бехтеев писал, что у нее «был шарм, она была оригинальной и немного сумасшедшей, и она заинтересовывала и увлекала своим блестящим умом».

Ее высшей целью было создание нового, «искреннего» искусства, и воплотить эту цель в жизнь, по ее представлениям, призван был Явленский. Понимала ли до конца молодая Марианна, на какой путь вступает сама и «ставит» Явленского? Сомнительно. Одержимая жаждой отдавать, дарить себя, формировать из Алексея художника, соответствующего ее представлениям и чаяниям (история Пигмалиона и Галатеи, только наоборот), она упустила из виду его личностные качества, человеческую и творческую индивидуальность.

Словесных баталий Явленский явно избегал. Он в этих случаях старался ретироваться, уйти в тень. К. Вайлер, один из биографов, лично знавший художника, характеризует Алексея как человека несколько флегматичного и тяжелого на подъем.

«Говорильня» — отнюдь не его стихия. Слушать, впитывать, обдумывать в спокойной обстановке — другое дело. С годами эта черта его характера не исчезла. На нее, в частности, обратила внимание бывшая одно время ученицей Явленского художница Г. Мюнтер, запечатлев его в картине «Слушать» («Zuhören»).

 Работа эта писалась в Мурнау, где «великолепная» четверка художников — Мюнтер, Кандинский, Веревкина и Явленский — очень плодотворно работали и спорили до хрипоты. Но один из них предпочитал всегда роль слушателя…

Он был таким, каким был, и давлению и «обработке» не слишком-то поддавался, сколько ни билась Веревкина.

Годы ученичества

Алексей, как всегда, усердно учился в школе Ашбе, внимательно вслушивался в высказывания коллег-художников об искусстве, впитывал, анализировал. Они с Веревкиной старались не пропускать ни одной значительной художественной выставки, проходившей не только в Мюнхене, но и в других городах и странах Европы.

Так, по свидетельству одного из биографов, в апреле 1899г. чета совершила поездку в Венецию на Биеннале современного искусства. Многие произведения, собранные здесь, привлекли внимание Алексея, заинтересовали и даже восхитили его. Однако — и это симптоматично — полотна старых мастеров, как и сам город на островах не произвели на него особого впечатления.

Интересы и пристрастия его лежали в другой области.

В какой-то момент, например, его потряс Ван-Гог. А дело было так. В 1901г., спустя одиннадцать лет после смерти художника, в Париже состоялась огромная выставка его работ, которая потом частично экспонировалась в Берлине и Мюнхене. Явленский неоднократно и подолгу бывал на ней. Написанный им позже «Автопортрет с цилиндром» стал своеобразным парафразом «Автопортрета в соломенной шляпе» Ван-Гога.

Между обеими работами усматривается явная перекличка. Оба полотна состоят из как бы хаотично нанесенных цветовых штрихов и пятен. Разница же между ними заключается во внутреннем настрое изображаемых. Ван-Гог показывает себя неуверенным, почти отчаявшимся человеком, обреченно смотрящим в пустоту.

Явленский, наоборот, изображает себя в гордой позе, прямо глядит в глаза зрителю. Одет он как денди (пусть и не лондонский): жилетка, цилиндр, оранжевый галстук. О, этот человек еще предъявит себя миру!..

Интересно, что в одно и то же время баварская столица приютила две противоположные России: творческую и политическую. В обеих кипели нешуточные страсти, в обеих шли горячие споры, только в одной — о новом, «искреннем», прекрасном искусстве и средствах его созидания, а в другой — как бы это сподручней «до основанья, а затем…».

С 1900 по1902 год, в центре Мюнхена, на Кайзерштрассе, совсем недалеко от наших художников, проживал некто Владимир Ульянов. После ссылки в Шушенское он, говоря на современном молодежном сленге, «оттягивался по полной» в блестящем европейском городе, то тут, то там попивая пивко. Уважал очень!

Жил будущий вождь мирового пролетариата нелегально, зарегистрирован был как болгарский студент-фармацевт Дмитрий Иорданов. Впрочем, по законам конспирации, имена и явки менял, называл себя еще и Майером. Сюда, в Мюнхен, в 1901г. приехала к супругу и Надежда Константиновна, тоже отбывшая ссылку. Тут «друг всех трудящихся Земли» встречался с Плехановым, написал работу «Что делать?» и, главное, взял себе псевдоним «Ленин», под которым и возглавил октябрьский переворот.

Хотелось бы знать, как относился к пиву Явленский? Информация на этот счет мне нигде не встречалась, а ведь вполне реально, что эти двое, каждый по-своему вошедших в историю, мирно сиживали за соседними столиками в одних и тех же пивных заведениях. И уж наверняка гуляли в соседнем для обоих Английском саду…

Около восьми лет в общей сложности потратил Явленский на обучение. Непростые это были годы, подчас мучительные и для него, и для Веревкиной. Уже уйдя из класса Ашбе, Алексей продолжал экспериментировать, искать собственный путь. Он работал в своей мастерской и временами начинал внутренне метаться, чувствуя, что заходит в тупик.

Не могла помочь ему в этот период и Марианна, сама издерганная и измученная частыми ссорами и выяснениями отношений. Тоску и боль она доверяла дневникам, которые вела с 1901 по 1905 годы. Озаглавив их «Письма к незнакомцу», она фактически вступила в диалог с самой собой, со своим вторым, лучшим «я».

Миру и ладу между художнической четой мешало еще одно немаловажное обстоятельство, которое большинство биографов и Явленского, и Веревкиной упоминают между делом, скороговоркой. В изложении одного из них звучит это так: «С самого начала эта дружба двух художников была необычной. Несмотря на то, что жили они в одной квартире, их связывали только платонические отношения в силу определенного душевного настроя Веревкиной».
«Я люблю только душу. Я равнодушна к телам», - писала Марианна в своем дневнике. Эти слова ее перекликаются со строками М. Цветаевой из «Поэмы конца»:
…Хотеть — это дело тел,
А мы друг для друга — души.

Только во втором случае это — художественный образ, поэтическая декларация, а в первом — образ жизни. И если все обстояло таким образом, не могла же не понимать Марианна, прекрасно знавшая некоторые особенности характера своего друга, его бурный темперамент, влечение к противоположному полу, из которого он не делал секрета… не могла же она не понимать, что их «дружба» - бомба замедленного действия, которая рано или поздно взорвется!

Рождение сына в семье


В качестве горничной и кухарки Марианна привезла в Германию свою воспитанницу, некую Елену Незнакомову, совсем еще девочку. Но время шло, девочка подрастала, и однажды, возможно, в минуту очередного раздора, Явленский, знавший Елену еще в Благодати, обратил на нее более пристальное, чем обычно, внимание. (По другой версии, это случилось еще до отъезда в Германию.)

В результате их связи у Елены родился сын Андрей. Скажем сразу (тому немало свидетельств): Алексей мальчика обожал. С малых лет уделял ему много внимания, брал с собой почти во все поездки, вместе с Веревкиной (!) учил его азам живописи, позволял рисовать в своей мастерской. Однако его воспоминания о периоде, предшествующем рождению ребенка, несколько туманны и весьма лаконичны.

«Примерно в 1901г., — пишет он, — мы все поехали в Россию. А после того, как мы оттуда вернулись, я принялся снова за работу».
Думается, об этой поездке имеет смысл рассказать подробнее.

Путешествие продолжалось ни много ни мало 14 месяцев: с сентября 1901 по ноябрь 1902гг. Оставив свою мюнхенскую квартиру на попечение Кандинского и его гражданской жены, художницы Г. Мюнтер, Веревкина, Явленский и беременная от него на шестом месяце Елена Незнакомова выехали из города.

Покров тайны с самого начала лежал на этой поездке по той простой причине, что отцовство Алексея и истинный возраст несовершеннолетней Елены необходимо было скрыть, иначе у Явленского могли возникнуть серьезные проблемы с законом в Мюнхене. И — что немаловажно — организовывала все от начала до конца Веревкина. Как же нужно было любить «душу» и «искусство» Явленского, чтобы так самоотверженно блюсти его интересы!

Алексей и Елена остановились в имении Анспаки, расположенном в северной части Витебской губернии, на границе с Литвой и Латвией, и принадлежащем другу Марианны, госсекретарю русской дипломатической миссии в Мюнхене Николаю Столыпину. Между прочим, родственнику небезызвестного Петра Аркадьевича Столыпина.

Гостей поселили в замке, который не слишком-то понравился Явленскому. Если верить его описаниям, там обитали «сплошные филины».
Но, по другим свидетельствам, построенный в неоромантическом стиле, замок был вполне удобен и пригоден для жизни, и художник неоднократно принимал здесь друзей и родственников.

Елена, опекаемая прислугой Веревкиной и Столыпина, находилась там вплоть до возвращения в Мюнхен. 5 января 1902г. родился Андрей. (Точная дата его рождения была обнаружена в приложении к паспорту Марианны.) Что касается обоих художников, то они в этот период немало путешествовали. Опять же, не вдаваясь в проблемы и заботы окружающих, о себе Явленский сообщает следующее:

«Я подхватил тиф, и нам с Веревекиной пришлось после выздоровления поехать в Крым, чтобы прийти в себя… В Алупке, приморском городке, мы встретились с Кардовским и его женой и жили вместе, в одном доме».

Скромничают Алексей Георгиевич! Алупка с ее великолепными дворцами и нам, потомкам, хорошо известна. А уж в то время здесь отдыхала вся дворянская элита, и даже царская семья не брезговала «приморским городком». Истинная жемчужина Крыма, окруженная садами, чайными плантациями, виноградниками… В одном из ее дворцов и провел Явленский «летние каникулы» 1902 года.

Из веревкинских дневников становится ясно: после Крыма художники предприняли вояж на Кавказ и лишь в конце ноября 1902г. вернулись в Мюнхен. О проблемах и заботах, которые легли на плечи Веревкиной, в воспоминаниях Алексея — ни слова. А между тем, не кто другой как она с большими сложностями и материальными затратами добилась того, чтобы в документах поменять местами даты рождения Елены (младшей) и ее сестры Марии (старшей). Все во имя Алексея, все на благо Алексея! Или Лулу, как интимно, на французский манер, звала его дома Марианна.

Итак, почти по Хармсу, только с точностью до наоборот (уезжали-то трое, а вернулись-то пятеро) разросшаяся «семья» оказалась дома, на Гизелаштрассе. Вместе с Еленой и ребенком приехала уже упоминавшаяся Мария, чтобы взять на себя обязанности сестры по дому, пока та будет заниматься сыном. Маленького Андрея всем, даже близким друзьям, довольно долгое время представляли как племянника Явленского.

И покатилась жизнь. Явленский, как молодой отец, был, конечно, счастлив, от Веревкиной практически совсем отошел, все больше времени проводил с Еленой и сыном. Любил посидеть в кухне с сестрами-служанками за стаканом чая и неторопливой беседой ни о чем. Марианна очень страдала и изливала свое горе дневнику. Ведь самым близким человеком был здесь для нее Алексей, то бишь Лулу, а когда тот столь резко отстранился, ей и поделиться-то было не с кем.

Судя по записям тех лет, жизнь ее временами и впрямь напоминала ад. В доме постоянно хлопали двери, стоял женский и детский крик, прислуга была откровенно и демонстративно груба с Марианной.

Что тут скажешь? Нужно было иметь непостижимую силу духа и веру в Явленского как в художника, чтобы все это терпеть и вытерпеть…

Нелирическое интермеццо

Впервые с работами Явленского я познакомилась около четверти века назад в мюнхенском Ленбаххаузе. Была счастлива собственными глазами, не в репродукциях, увидеть произведения раннего, доабстрактного Кандинского, совсем не знакомой мне до той поры фон Веревкиной и только что открытого и сразу вызвавшего огромный интерес загадочного фон Явленского.

Почему он «фон», я тогда ни на секунду не задумалась — фон и фон, читается хорошо, солидно, звучит, вроде, тоже.

Надо сказать, что и сегодня удовлетворительного объяснения происхождению перед его фамилией «фона» я нигде не нашла. Чаще всего в посвященных Явленскому трудах высказывается мысль, что он самостийно себе это «фонство» присвоил. Но — когда, как, зачем?

Доподлинно известно, например: на табличках, прибитых к дверям квартиры на Гизелаштрассе, стояло: Mariannа von Werefkin, но Alexej Jawlensky.
Ну, с Марианной понятно. И немецкие власти, и немецкие бюргеры, и художники, ее окружавшие, прекрасно знали, что она «богата и знатна», а отец ее — «особа, приближенная к императору». Недаром же в Германии за ней сразу — и пожизненно — закрепилось звание баронессы.

Что до Алексея… Тут, вероятно, действовал принцип аналогии. Ведь двоих наших художников, живших вместе и ведших общее хозяйство, окружающие воспринимали как пару, пусть и невенчанную. А если это — семья, и один (одна) из ее членов «фон», почему бы второму тоже не стать «фоном»? Тем более, в Германии принято было титул одного из членов семьи переносить на второго. Скорей всего, именно так и произошло…

Поиски пути

В начале ХХ века цели Явленского в искусстве еще весьма туманны, хотя к 1903 году в его живописи уже практически разорвана связь с академизмом и реализмом. Тогда же определилась и тематика его произведений: ни литературные, ни исторические и мифологические сюжеты художника не привлекают; он пишет портреты, натюрморты и пейзажи (ландшафты).

В натюрмортах этого периода изображаемые предметы максимально абстрагированы, над всем господствует цвет. Не исключено, что тут есть влияние Веревкиной, которая свои мысли о роли цвета в живописи изложила следующим образом:
«Цвет самоценен. Он определяет форму. …Чем сильнее цветовое воздействие, тем меньше возможности формы. Цвет растворяет существующую форму. Нужно находить собственную форму».

Цвет у Явленского предельно интенсивен, а окружающее пространство в натюрмортах фактически отсутствует: нет ни стен, ни окон, ни стола, где должны бы располагаться изображаемые предметы. Как будто материал натюрморта существует сам по себе, парит… Этот эффект «вырывания из среды» для произведений Явленского очень характерен и на зрителя по сей день производит сильнейшее впечатление.

Однако временами художника охватывает мучительная неуверенность в себе, доводящая его чуть ли не до депрессии. Он начинает метаться, меняет техники, а в письмах к друзьям занимается самобичеванием. Типичные комплексы одаренной, творческой личности.

Расслабиться в тихом семейном кругу тоже не получается, ибо счастье отцовства оборотной стороной имеет обострение — иногда до предела — отношений с Марианной. А та, не в силах больше выносить домашнюю обстановку, в сопровождении художника Александра фон Зальцмана, который был ей предан до послушания, отправляется в путешествие по Франции и в сентябре 1903г. прибывает в Нормандию.

Она не хочет сообщать Лулу место своего пребывания, но не выдерживает — простительная женская слабость! — посылает ему открытку с описанием местных красот и своим адресом. Завязывается переписка, а еще через некоторое время, вместо ответного письма, Явленский возникает собственной персоной. Вместе они отправляются в Париж, ходят по музеям, осматривают частные коллекции импрессионистов, беседуют, спорят.

Такие творческие поездки происходили ежегодно и длились иногда по нескольку месяцев. Одержимый в то время импрессионизмом и постимпрессионизмом, Алексей легко и страстно влюблялся в разных художников, подпадая под обаяние до такой степени, что непроизвольно заимствовал их живописную манеру. В книге воспоминаний «Моя жизнь» И. Грабарь не без иронии пишет: «Каждый раз он совершенно отдавался одному из этих художников и почитал его единственным гением.

У него самого были талант, чувство цвета, силуэта, ритма, и от своего божества в тот или иной момент он перенимал до иллюзорности все внешние характеристики, манеру, мазок, обработку поверхности, но во внутреннюю суть не углублялся».

В течение ближайших последующих лет он «болел» Ван-Гогом, Сезанном, Матиссом, Гогеном… Но и собственное его искусство крепло и постепенно обретало свое неповторимое лицо. Подтверждением тому служат слова Луиса Коринта, известнейшего немецкого художника-импрессиониста, тяготевшего позднее к экспрессионизму.

В один прекрасный понедельник, 22 февраля 1904г., он, как снег на голову, явился к нашим гизелистам (такое прозвище получили они среди друзей - по названию улицы). Алексей и Марианна были удивлены и польщены. Осмотрев работы Явленского, мэтр рассудил, что тому непременно следует что-то послать на выставку в Берлин. Далее мы полагаемся на свидетельство Веревкиной, которая записывает в дневник: Коринт «был в восторге от работ Лулу». И добавляет, подводя итог визиту: «Искусство — вот великая власть Лулу надо мной».

1905г. стал для обоих художников переломным. (Революция, разразившаяся на родине, совпала с революцией в их творчестве.) Алексей сделал до такой степени ощутимый рывок в своей живописи, что молодая художница Габриель Мюнтер готова была не только сама у него учиться, но советовала кое-чему поучиться и опытному Кандинскому.

Он сменил технику, навсегда оставив темперу и перейдя исключительно на масляные краски, которыми и писал до конца жизни: сначала на холсте, потом на картоне, а с 1914г. на структурированной бумаге для живописи, наклеенной на картон.

Весной «семья» ездила в Бретань, о чем художник вспоминал позже в следующих выражениях: «Здесь я работал очень много и наконец научился отображать в красках природу в соответствии с моей горящей душой.

…Именно тогда я научился писать не то, что вижу, а то, что чувствую».

Во Франции он познакомился с Матиссом и, разумеется, увлекся его творчеством.

Главное, что интересовало и волновало его, - «жизнь цвета». В эмоциональном искусстве он видел искусство будущего.
На этом временном отрезке произошла у Явленского и важная для него встреча с Э.Веркаде, бывшим другом П.Гогена, ставшим впоследствии монахом. Их многочисленные беседы о сопричастности искусства божественному плану сыграли в дальнейшем важную роль в духовных исканиях художника.

А что же Веревкина? Где-то на границе 1905 — 1906гг. она снова стала работать за мольбертом. «Мое искусство возвращается ко мне в более укрупненном виде, чем прежде», - записано в дневнике. Действительно, трансформация в ее творчестве была очевидна. Реализм в духе Репина остался далеко позади. В соответствии с миром ее мыслей и чувств, появилась экспрессивная «живопись прозрения». Многие полотна тех лет художница пишет на «вечные» темы: любовь, горе, одиночество, смерть…

Искусство — искусством, а жизнь — жизнью, и в ней Марианне не очень-то весело.

Выставки

А в это самое время в среде молодых парижских художников возникло и несколько лет просуществовало новое течение — фовизм. Его характерными особенностями были: предельная интенсивность открытого цвета и острота ритма, декоративность, обусловленная плоскостной трактовкой формы, отказом от светотени и энергично подчеркнутым контуром изображаемых предметов. К этому течению относили себя такие художники, как А.Матисс, А.Дерен, К. ван Донген и др.

Название свое фовисты получили на одном из ежегодных парижских художественных салонов, где их живопись до такой степени поразила зрителей и критиков, что кто-то из них возмущенно выкрикнул: les fauves — дикие (звери). Скандал разразился отменный — и фовисты в одночасье стали знаменитыми. Ну, мог ли эмоционально подвижный Явленский не увлечься ими?!

На этот салон 1905 года, где к фовистам пришла их скандальная слава, и Кандинский, и Явленский послали свои работы. Явленский отправил туда шесть полотен. Акцент в них делался на новые прогрессивные стилистические тенденции — а все новое и непривычное обывателя раздражает. Кандинский же мудро опирался на экзотическую для европейцев иконографию, которую он щедро привносил в свои сказочно-пестрые сюжеты. В результате был удостоен медали за свои работы, тогда как Явленский остался без поощрения.

Огорчился ли он? Если и да, то не слишком и ненадолго. Как говорится, поплевав на ладони и благословясь, он снова принялся за труды.
В 1906г. Дягилев устроил в Санкт-Петербурге большую выставку русского искусства, а позже вывез ее в Париж. И там, и там Явленский был представлен десятью этюдами из Бретани, написанными в фовистской манере и, предположительно, создававшимися в том же году.

Выставка включала в себя весь спектр русского искусства — от древней, средневековой иконописи до представителей самых последних современных тенденций.

В отделе, где были собраны работы художников молодого поколения, среди прочих висели полотна и графические работы Л.Бакста, А.Бенуа, Н.Гончаровой, И.Грабаря, М.Ларионова, К.Сомова, М.Врубеля и др.

Кандинский представил туда 21 работу (живопись, рисунки, резьба по дереву, вышивка жемчугом по рисункам Г.Мюнтер) и получил Гран-При.
Явленский же опять остался без награды.

Почему я заостряю на этом внимание? Да просто, чтобы лишний раз показать, как извилист и витиеват путь к признанию. Оба эти художника почти ровесники, почти одновременно приехали в Германию, в искусстве исповедовали почти одни и те же идеалы. Дружили. Расходились. Спорили. Не исключено, что в глубине души соперничали… Один довольно рано оказался востребованным, другому же предстояло еще искать и искать…

Хотя позже, спустя годы, уже в другой жизни, Кандинский в письмах к Явленскому признает, что многому научился у него и будет всегда ему за это благодарен.

А сегодня оба — мировые знаменитости, в музеях и частных коллекциях мира их работы представляют собой огромную ценность, а в мюнхенском Ленбаххаузе висят рядом, в соседних залах. Судьба!

Поиски пути

С художниками, чьи работы так или иначе затрагивали душу Алексея Явленского, он всегда стремился познакомиться лично, поговорить об искусстве, обсудить проблемы, возникающие в процессе творчества.

Так, в январе 1907г. Алексей и Марианна приехали в Женеву, где Явленский разыскивал - и нашел - швейцарского художника Фердинанда Ходлера. Тот был старше Алексея на десять с лишним лет, и его творчество лежало в русле влиятельного в конце ХIХ века стиля модерн. Его портреты и пейзажи отличает монументальность, напряженность композиции и суровый лаконизм образного строя.

Что так взволновало Явленского в экспрессивных полотнах Ходлера, какие вопросы возникли у него к художнику - Бог весть. В воспоминаниях своих он пишет о долгих разговорах с Ходлером. Неясности в искусстве еще продолжали существовать для Алексея, смущать его ум. Об этом-то, наверное, и говорили они часами...

Летом того же года Веревкина с Явленским отправились в Вассербург, писать с натуры. Выглядит этот старинный баварский город очень живописно: узкие улочки, разноцветные старинные готические строения. Расположен он в излучине реки Инн таким образом, что с некоторого удаления выглядит как остров. Да фактически это и есть остров, лишь узкий перешеек да мосты связывают город с «большой землей».

Веревкина после десятилетнего перерыва снова жадно приобщалась к живописи. Явленский писал пейзажи. Природа оказывала на него ублаготворяющее воздействие: его краски уже не были столь вопиюще-яркими, как в прошлом году, в работах преобладали сине-голубой и зеленый тона, а желтый и красный цвета стали глуше.

Вернувшись в Мюнхен, художники продолжали работать, сочетая творчество с занятиями в открытой ими еще в 1905г. школе живописи. Собственно, это была школа Явленского, ибо он ею руководил и преподавал живопись и рисунок, Веревкина же читала теорию и историю искусства. Школа была предназначена для «повышения квалификации» художников, и одной из самых знаменитых ее учениц стала Габриель Мюнтер.

Сегодня работы этой художницы - помимо других собраний и коллекций - украшают собой и залы Ленбаххауза, соседствуя с произведениями Кандинского, Явленского, Веревкиной, Марка, Макке... А в то время, несмотря на молодость, художница сумела по достоинству оценить искусство и опыт Явленского, считала, что ему есть, чем поделиться, и жаждала учиться у него.

Кандинский отнюдь не разделял ее пыл. Не нравилась ему эта идея, раздражала. И дело тут не в соперничестве художников, а в предубежденности мужа. Кандинскому были прекрасно известны бесконечные любовные похождения Алексея, и он с явным недоверием следил, как его дорогая Мю брала у него уроки.

Остальные друзья и знакомые Явленского тоже знали эту его «маленькую слабость» - он никогда не делал из нее тайны, - но относились к ней лояльно, с пониманием и легкой иронией, и, вслед за Веревкиной, за глаза называли его «Лулу».

А сама Марианна? Как она реагировала на «шалости» того, с кем жила рядом, чьей невенчаной женой считалась? Знала, конечно, все. Страдала, хотя старалась абстрагироваться. Смесь тоски и достаточно едкого сарказма прочитывается в ее выполненном гуашью рисунке 1909года: Лулу изображен там в отдельном кабинете ресторана. Забавляясь с дамой, он так увлекся, что сшиб со стола вазу с цветами...

Однако к чести Явленского надо заметить: он сыграл достаточно серьезную роль в становлении Мюнтер как художницы, а его школа существовала и исправно работала почти до Первой мировой войны.

В собственной живописи он продолжал неутомимо искать себя, загораться, менять пристрастия.

Неподалеку от Гизелаштрассе жил одно время французский художник Поль Серузье. Увлеченный Сезанном, он без конца говорил о нем и подражал ему в творчестве. Алексей, знакомый с Серузье и видевший много его работ, в какой-то момент тоже стал писать натюрморты в духе Сезанна. Правда, это увлечение продлилось сравнительно недолго и не оставило ощутимых следов в его творчестве, но зато вскоре он «заболел» Гогеном.

Как это произошло, что послужило первотолчком? Воспоминания Явленского не дают ответа на этот вопрос, приходится полагаться на свидетельства современников.

Итак: примерно в 1908г. в «Розовый салон» часто заглядывал польский художник Владислав Слевинский, ученик и друг П.Гогена. В разговорах с приятелем, соседом и тоже последователем Гогена, художником Э.Веркаде Явленский утверждал, что знакомство со Слевинским, как ниточка к Гогену, было для него очень важным.

Получается так, что после встреч и бесед со Слевинским Алексей радикально изменил свой стиль, обратился к плоскостной живописи. И не только сам обратился, но, пойдя по этому пути, подал пример некоторым мюнхенским коллегам, включая Кандинского.

Мурнау

Сегодня Мурнау - место паломничества для любителей искусства со всего мира. «Народная тропа» сюда воистину не зарастает. Летом группы и группки туристов постоянно тянутся вверх: в городской Замковый музей, где часто обновляются экспозиции и устраиваются выставки, где висит большая коллекция работ Г. Мюнтер; и еще выше - в «Русский дом», где она жила до последних дней, а внутренняя лестница и предметы мебели расписаны рукой Кандинского.

Этот обворожительный верхнебаварский городок Марианна Веревкина открыла для себя еще в 1906г. Начиная с 1907-го она приезжала сюда на «натуру» с Явленским, а в 1908-м наша пара, проводя здесь лето, пригласила в гости Кандинского с Мюнтер.

Те, приехав, пришли в полный восторг, да и было отчего. Летом город необычайно ярок и колоритен, так и просится на полотно. Впечатление такое, словно он вобрал в себя все цвета радуги и готов щедро отдавать их внимательному, неравнодушному взгляду. Маковки церквей, очень напоминающие православные, дома и домики - разноцветные; жители, а особенно жительницы, - в пестрых национальных одеждах; в садах и на балконах буйствуют цветы разных сортов и ароматов, а трава на лугах приобретает под лучами солнца изумрудный оттенок.

Габриель Мюнтер влюбилась в эти места и в следующем году купила в Мурнау дом, чтобы «великолепная четверка» художников могла в нем жить и работать летом. Так и произошло. И какое же это было творчески насыщенное время!

«...Чудесное, радостное время труда с постоянными разговорами об искусстве с вдохновенными «гизелистами», - запишет она в дневнике.
Горячие дискуссии о живописи,творческие споры и прозрения привели к тому, что Кандинский резко сменил стиль работы, стал, по определению искусствоведов, «новым художником». С тех пор в истории живописи Мурнау значится как «колыбель абстрактного искусства».

Сегодня дом, купленный в свое время Мюнтер, называют «Русским домом», и у него есть своя история, связанная не только с творчеством этих четверых, но и с периодом Третьего рейха и Второй мировой войны. В его подвалах, рискуя жизнью, Мюнтер хранила - и спасла от уничтожения - ранние работы Кандинского, считавшиеся у идеологов фашизма «вырожденческими». Сейчас их тоже можно увидеть в Ленбаххаузе.

Там же - фотография под стеклом: Мюнтер, Веревкина, Явленский и... его сын Андрей. Ну да, он же всюду брал мальчика с собой, а значит... значит не вдвоем приезжали они сюда, а всей «семьей».

Вот почему такая разъединенность и безнадежность ощущается в их лежащих на лугу фигурах, запечатленных на полотне Мюнтер. Оба смотрят в разные стороны, каждый погружен в себя. Впрочем, этот их совместный портрет тоже висит в Ленбаххаузе. Спешите видеть!

Новое художественное объединение. Мюнхен


В «Розовом салоне» кипели страсти. Традиционная мюнхенская художественная среда не принимала новаторского творчества молодежи, встречала в штыки ее новые идеи в искусстве. Да и не только молодежи - работы Кандинского и Явленского тоже неоднократно отвергались Сецессионом ( Sezession), хотя, казалось бы, это объединение когда-то выступало как новаторское, в пику академическим доктринам.

Так больше продолжаться не могло, идея собственного художественного объединения носилась в воздухе. И вот, в 1908г., под влиянием и с подачи Веревкиной, было решено его создать. Конец года ушел на теоретическое обоснование различных положений общества, а весной 1909г. «Новое Художественное Объединение. Мюнхен» (НХОМ) было создано и заработало.

Конечно, Веревкина думала, что возглавит Объединение Явленский, конечно, она мечтала видеть его лидером. Не получилось. Рефлексирующий Алексей в тот момент не нашел в себе душевных сил для столь серьезной работы, и руководство НХОМ взял на себя Кандинский. Он же сформулировал и его главные положения.

В основу манифеста НХОМ был положен тезис: в произведениях художника отражается не только внешний мир, но и впечатления его внутреннего мира. Синтез этих впечатлений и рождает искусство.

Надо заметить, что учение о синтезе принадлежало изначально Рудольфу Штайнеру, человеку удивительному и многогранному. Философ-мистик, писатель, эзотерик, создатель духовной науки, известной как антропософия, он обладал особым магнетизмом и мощной силой воздействия на умы. На его лекции приходили толпы, сторонники приезжали к нему из других городов и стран, а позже, когда он стал основателем и руководителем Всеобщего Антропософского Общества с центром в Дорнахе (Швейцария), люди собирались там, чтобы вместе строить Гетеанум - антропософский центр и в то же время храм. Среди сторонников и приверженцев Штайнера были и люди литературы и искусства, в том числе наши соотечественники - поэт Андрей Белый и его первая жена, художница Ася Тургенева.

Высказывания и взгляды Штайнера на искусство повлияли на Алексея Явленского, который много раз посещал его доклады и лекции. В 1909г. он написал ряд работ, и доныне особенно популярных у зрителей. Среди них - два больших портрета танцора Александра Сахарова, которые с успехом экспонировались на первой выставке НХОМ, - «Белое перо» и «Красные губы».

В сентябре 1910г. состоялась вторая выставка Объединения, которая по числу принявших в ней участие художников была вдвое больше первой. Здесь присутствовали работы почти всех представителей европейского авангарда, способных двинуть искусство вперед. В том числе, например, и Ван Донгена, и Пикассо, и Вламинга, и Бурлюков...

В строгом и сдержанном в выразительных средствах портрете мальчика («Никита»), представленном Явленским на выставку, уже прочитывалась более поздняя тема человеческих «ликов».

Публика и пресса отнеслись к выставке пренебрежительно, назвав ее «гротескным карнавалом».Что ж, нет пророков в своем времени.
 
«Синий всадник». Предвоенные годы

Весной 1911г. Явленский с Веревкиной поехали сначала на Балтийское море, чтобы провести там все лето, потом - во Францию.
Это время ознаменовано новым подъемом в творчестве Явленского. В его живопись мощно врываются открытые краски в чрезвычайно резких сочетаниях - оражевый, синий, кадмий желтый и красный буквально полыхают на его полотнах, а лица на портретах больше напоминают маски.

Если исходить из принципа: что в душе, то и на полотне, - мы видим смятение художника, грандиозную внутреннюю битву, которую он ведет с самим собой.

Может быть, сказались тут и внешние обстоятельства, обострение противоречий его, скажем мягко, странной семейной жизни. Плюс интуиция, ощущение надвигающихся катаклизмов. Ведь Первая мировая - не за горами, а душа художника - чуткий сейсмограф. Как бы то ни было, и Явленский, и Веревкина много и напряженно работают, от всех, постоянно терзающих их жизненных проблем уходя в творчество.

А тем временем в Мюнхене, в Новом Художественном Объединении, назревает раскол.

Часть художников во главе с Кандинским решили «освободиться от балласта», к которому они причисляли протежируемую Веревкиной творческую молодежь, выйти из объединения и создать новое. О том, как развивалась и плелась интрига, я уже писала в статье, посвященной судьбе Веревкиной. Для нас же сейчас важно, что всемирно известный сегодня «Синий всадник» организационно сформировался. Инициаторами его создания стали В.Кандинский, Ф. Марк и А.Макке, а позже к ним присоединилось большинство художников НХОМ. «Синий всадник» стал издавать свой художественный альманах и проводить свои выставки.

Вернувшись из всех поездок, Явленский и Веревкина оказались поставленными перед фактом. Ослабленный и обескровленный НХОМ дышал на ладан. И в следующем, 1912 году, они тоже вышли из него. Фактически ни тот, ни другая в «Синий всадник» не вступали. Но в том году они участвовали во всех его акциях, вместе выставлялись, и современники воспринимали их не иначе, как в общей спайке.

«Синий всадник» просуществовал до Первой мировой войны, на фронтах которой погибли Франц Марк и Август Макке. Сейчас их работы соседствуют в Ленбаххаузе с работами Кандинского, Мюнтер, Явленского и Веревкиной.

* * *
...Есть на западе Германии, в федеральной земле Северный Рейн - Вестфалия город Вупперталь. Составной его частью, если угодно, городом-спутником является Бармер. И мало кто знает, что в начале прошлого века, в годы, предшествовавшие Первой мировой войне, он стал цитаделью экспрессионизма. В 1910г. здесь впервые было представлено urbi et orbi «Новое Художественное Объединение. Мюнхен», а позже и «Синий всадник».

Здесь с большим успехом проходили персональные выставки: в 1911г. - ФранцаМарка, Эмиля Нольде и Алексея фон Явленского; в 1912г. - Адольфа Эрбсле и Марианны фон Веревкиной; в 1913г. - Аугуста Макке.

Успех выставки Явленского выразился, в частности, в продаже 16 картин. Наконец-то к нему пришло настоящее признание! Почти перед самой войной он вышел в авангард европейских художников.

В последние предвоенные годы он продолжает много работать. В 1912г. написано большинство его голов и автопортрет, который считается одним из величайших достижений экспрессионизма. В ландшафтах и портретах старых бородатых крестьян, созданных в том же году, проявляется его мощная земная устойчивость и сила.

Осенью Явленский посетил в Мюнхене выставку Э. Нольде, с кем до тех пор не был близко знаком, хотя годом раньше их работы и экспонировались в одном музее. Он был потрясен, почувствовал в Нольде близкую, родственную душу - и не обманулся. Завязавшаяся дружба продолжалась до самой смерти Явленского. Нольде пережил его на пятнадцать лет.

В 1913г. стиль Явленского претерпел некоторые изменения. Палитра его стала более приглушенной, лица сузились и вытянулись в длину, в них стал проявляться крест, образованный из горизонтальных глаз и удлиненно-вертикального носа.
Война и крест, крест и война... Ему ли, офицеру, не знать, как они соотносятся друг с другом.

Изгнанники

Летом он еще успел съездить на родину, повидать братьев и сестер, в Вышнем Волочке последний раз встретиться с матерью.
19 июля (1августа) 1914г. Германия объявила России войну. Российских граждан, как «нежелательных лиц», немецкое правительство стало планомерно выдворять из страны. Конвоируемые солдатами, взяв с собой только самое необходимое, Марианна Веревкина, Алексей Явленский и Елена Незнакомова с двенадцатилетним Андреем последним поездом уехали в Швейцарию. «Мы не смогли забрать даже нашу любимую кошку», - с грустью вспоминал потом художник.

В местечке Сен-Пре, на берегу Женевского озера, «семья» обрела временное пристанище, сняв верхний этаж скромного дома. В смятении и пронзительной печали Алексей Георгиевич часто и подолгу сидел у окна в своей маленькой комнатушке. К чему-то приглядывался - вовне или в самом себе? Вспоминал. Размышлял.

«Из-за тяжелых переживаний моя душа была так мрачна и несчастна, что я рад был возможности просто спокойно сидеть у окна и собираться с чувствами и мыслями», - спустя годы рассказывал он художнице и дизайнеру Лизе Кюммель, которая записывала его воспоминания.

Изо дня в день его глазам представала одна и та же картина: дома, деревья, ведущая к озеру дорога и горы вдали. Он пишет их в разное время суток и при разном освещении, трансформируя конкретные предметы в отвлеченные цветовые формы. Названия работ - «Перед грозой», «Весенний вечер», «Меланхолия» - передают состояния природы и слитой с ней в каждый конкретный момент души художника.

Что так мучило его, настраивало на печальный лад? Только ли поворот судьбы?

Это, конечно, момент немаловажный. Переменилось все - жестоко и резко. Кончилась благополучная жизнь с путешествиями, свободой передвижения когда и куда угодно, коллекционированием дорогих картин и предметов искусства. Огромная «царская» пенсия Марианны с началом войны уполовинилась и поступала нерегулярно, то же произошло и со скромной пенсией Явленского. Беззаботная жизнь, ставшая привычной и продолжавшаяся долгие годы, осталась позади. А ведь они к этому времени были немолоды: Марианне Владимировне - около пятидесяти пяти, Алексею Георгиевичу - под пятьдесят.
Но помимо этих, чисто бытовых, неурядиц, не оставляла сосущая тревога за судьбы близких в России. Какие беды и невзгоды принесла и еще принесет им война?

Особенно отчетливо это проявляется в его работе 1916г. «Русский мотив», где изображена покосившаяся церковь и кружащая в небе стая черных ворон.
Интересно, что во время эмиграции и войны оба художника начинают писать иначе, чем раньше. Веревкина больше не пыталась шокировать зрителя бьющими по глазам сочетаниями ярких красок: работы ее стали более самоуглубленными и повествовательными. Явленский тоже отказался от перенасыщенных цветом экспрессивных полотен.

«Моя душа после всех страданий стала другой. И я должен был искать другие формы, цвета и краски, чтобы выразить ее», - вспоминал он на склоне лет.
Выразить душу. Именно это старался он теперь делать в своем искусстве: писал уже не то, что видел, и даже не то, что чувствовал, а то, что жило в ней и болело.

Он стал писать символами и особыми знаками; предваряя работу, начинал день с чтения. Часто обращался к произведениям Л.Толстого, особенно тем из них, которые настраивали его на медитативный или философский лад. Размышлял о теории «непротивления злу насилием». Вариации его становились все более абстрактными.

Жизнь в Сен-Пре не устраивала и часто раздражала Явленского своей оторванностью от культурной среды. Но были в ней и радости. Одна из главных - общение с сыном. Мальчик рос и на глазах Алексея становился художником.

Для юного Андрея, выученика отца и Веревкиной, главным в живописи был, конечно, цвет. Но здесь, в Сен-Пре, он пристрастился к рисованию и поражал отца точно схваченными, графически верными линиями и штрихами.

Радовала Алексея Георгиевича и близость Лозанны, где ему довелось встретиться с соотечественниками и друзьями: супругами-танцорами Александром Сахаровым и Клотильдой фон Дерп, на чьей свадьбе Веревкина была свидетельницей; участниками «Русского балета» - С. Дягилевым и И.Стравинским; художниками М.Ларионовым, Н.Гончаровой, Л.Бакстом.

Еще одна - главная и определившая дальнейшую судьбу Явленского - радость случилась в Лозанне, на выставке русских художников-эмигрантов, в которой он принял участие. Но об этом - рассказ отдельный.

Галка

Проходившая в 2004г. в Висбадене выставка живописи Алексея Явленского, посвященная 140-летию со дня его рождения, называлась «Meine liebe Galka» ( «Моя дорогая Галка»). Этим нежным обращением начиналось большинство писем, которые в течение почти четверти века писал художник своему другу, помощнице, художественному агенту Эмми Шайер.

В год их знакомства ей - 25. Дочь крупного фабриканта, с 16-и лет в Англии, Бельгии, Франции и Швейцарии Эмми изучала изобразительное искусство и музыку. Посетив выставку, где экспонировались работы Явленского, молодая художница-импрессионистка была так изумлена, взволнована и потрясена ими, что отправилась в Сен-Пре разыскивать художника.

Нашла. Познакомилась с другими его произведениями последних лет. И - пропала.

В одночасье эта женщина решила свою дальнейшую судьбу и во многом определила судьбу Явленского, став его добрым ангелом. Итак: отныне Эмми Шайер оставляет собственную живопись и целиком посвящает себя творчеству Явленского.

Дежа вю?..

Можно сколько угодно поражаться феномену личности и искусства Явленского, невольно заставлявшего женщин - неординарных, сильных, талантливых - приносить себя ему в жертву. Разгадка этого чуда, к сожалению, не в нашей власти.

Как бы то ни было, их знакомство длится, крепнет, перерастает в дружбу, и в июне 1920г. они заключают договор, по которому в качестве личного секретаря Эмми занимается организацией выставок Явленского, пропагандой его искусства и продажей картин, а вместо жалования получает процент от проданного.

А дальше последовали персональные выставки художника, путешествовавшие по Европе, а позже и по Америке, лекции, которые Шайер читала публике, приходившей знакомиться с живописью Явленского, ее бесконечные разъезды по городам и весям с картинами кумира.

«Я отдал мое искусство в ваши руки...»? - писал ей художник в одном из писем. Он увековечил ее в ряде работ - и живописных, и рисованных.

Но почему - Галка? Нет, отнюдь не уменьшительное от Галины. Случилось так: однажды Явленскому приснился сон... Где-то брел он по пашне, в темноте и холоде, разыскивая Елену. И тут к нему подлетела галка, полузамерзшая, ослабевшая. Он взял птицу и согрел у себя на груди, каким-то шестым чувством ощутив, что это она, Эмми Шайер... Чего только не бывает во сне, тем более, во сне художника, и мы не станем пытаться толковать его. Просто с тех пор - и до конца жизни Алексея Георгиевича для него Эмми оставалась Галкой.

«Рыба ищет? Где глубже»

Несмотря на близость Лозанны, на столь плодотворное знакомство с Эмми Шайер, бедное художественными впечатлениями существование в «деревушке» все-таки никак не устраивало Явленского. Большой город, где жизнь бьет ключом, где есть возможности постоянного духовного общения, был, конечно, предпочтительней, и с марта 1917г. «семья» переехала в Цюрих.

Контраст между старым и новым местоприбыванием оказался разительным. Многие знакомые и друзья Веревкиной - Явленского по Мюнхену уже жили здесь. Кроме того, город буквально кишел самой пестрой публикой. Сюда, как в эпицентр, съезжались эмигранты со всего мира. Представители художественной интеллигеции - композиторы, живописцы, скульпторы, писатели и поэты - соседствовали с профессиональными революционерами и философами всех мастей. С февраля 1916 по март 1917 жил в Цюрихе и Ленин сотоварищи. Да только на этот раз наши художники с ним почти не совпали во времени.

Художник-дадаист Ханс Арп, с которым Явленский познакомился, вспоминал позже цюрихское общество той поры в следующих выражениях:
«Тогда Цюрих был оккупирован целой армией революционеров, реформаторов, поэтов, художников, создателей новой музыки, философов и апостолов мира со всего света. Они встречались главным образом в кафе «Одеон». Каждый столик там был экстерриториальным владением какой-либо одной группы.Дадаистам принадлежали два столика у окна. Напротив них сидели писатели Ведекинд, Леонард Франк, Верфель, Эренштейн и их друзья. По соседству с этими столиками находилась резиденция пары танцовщиков Сахаровых с претенциозными манерами и вместе с ними - художницы баронессы фон Веревкиной и художника фон Явленского».

Алексей Георгиевич воспрял духом. Он снова попал в необходимую ему, как воздух, среду. Здесь он посетил большие выставки Ренуара и Сезанна, которыми всегда восхищался, а одному из них, как мы знаем, даже подражал короткое время. Рассматривая полотна любимых мастеров, бродя от картины к картине, он думал о том, что сам стал другим. И взгляд его на искусство изменился.

«...Художник... при помощи форм и красок должен говорить о божественном в себе, - считал он. - Поэтому произведение искусства - это видимый Бог, а искусство - это стремление к Богу».

Здесь, в Цюрихе, возникла его вторая после «Вариаций на пейзажную тему» знаменитая серия «Мистические головы». Это были стилизованные женские лица, начало которым положил портрет «Галки» - Эмми Шайер. Большие глаза с черными зрачками завораживали, притягивали к себе зрителей, обнаруживая связь с византийскими мозаиками и близкой русскому человеку православной иконой.

Тут же, одновременно с «Мистическими головами», Явленский начал работать и над другой серией - «История Спасителя» (или «Лики Спасителя»). В них преобладает самопогружение художника, уход его в себя. Нанесенные тонкими мазками пастельные тона образуют овальные лики, часто с закрытыми глазами и третьим глазом - символом мудрости.

Испытывая явный творческий подъем, художник надеялся продолжать и продолжать свою работу, но... подвело здоровье. Зимой он слег с тяжелой формой гриппа и в течение нескольких месяцев не мог поправиться. Врачи забеспокоились и посоветовали больному как можно скорей сменить климат. «С вашим здоровьем вам показан юг и только юг!» - в один голос говорили они.

Юг так юг, нужно было найти новое жилье, новую «среду обитания».

Ну, и кто же должен был подыскать для «семьи» пристанище в подходящем для здоровья гения климатическом поясе? Проявить о нем заботу? Разумеется, Марианна Веревкина.

Аскона. Разрыв

Вот и вернулись к тому, с чего начали, - к Асконе. К озеру Лаго Маджоре, на чьих берегах уютно примостились и швейцарские, и итальянские городки. Последних больше, ибо основная часть акватории принадлежит Италии.

Аскона сегодня - поистине райский уголок. Я смотрю на фотографии, сделанные после поездки туда, и на открытки-репродукции картин Веревкиной, которые подарили мне работники местного музея. Смотрю и понимаю, почему на ее полотнах горы - синие, а вода - изумрудная. Вот же они, на моих собственных снимках, такие, какими видела их Веревкина. Какими видел их Явленский.

Три года, проведенные здесь, он считал «самыми интересными в своей жизни». В теплом южном краю здоровье его вскоре поправилось, болезнь отступила.

В Асконе возникла новая, четвертая по счету, серия его работ - «Абстрактные (или конструктивные) головы». Сам художник никак не комментировал эту серию, лишь назвал одну из первых картин «Праформой» («Изначальной формой»). Объяснение его работ публика получила от Э.Шайер и - в переводе на русский язык - прозвучало оно так:

«Явленский транспонировал человеческую голову на язык абстрактной жизни, выпрастал ее из земного бытия, чтобы возвысить таким образом душу и дух.
...Он привлек в свои картины законы других искусств: архитектуры - в равновесии красок и цветов; музыки - в звучных ритмах красок; танца - как линии красок; скульптуры - как формы красок; поэзии - как содержания или как Слова возвещения красок. Его живопись представляет собой симфоническое целое».

Не знаю, насколько зрителям удалось проникнуть в смысл и постичь всю глубину высказываний Галки, но ощутить ее влюбленность в искусство Явленского они, конечно, сумели.

Всего «Мистических голов» возникло у художника - 100 вариаций, «Ликов Спасителя» - около 300, и «Абстрактных голов» - более 1300.
Помимо забот творчества, жизнь в Асконе преподносила иногда сюрпризы человеческого общения. Так, зимой 1920 - 1921гг. в соседнем с Асконой городке Локарно Явленский встречался с Р.М.Рильке. Они гуляли, беседовали, обнаружили множество точек соприкосновения, но... серьезно повлиять друг на друга не смогли. У Рильке в то время была депрессия, а Явленский мучился предстоящим разрывом с Веревкиной.

Постоянные ссоры с Марианной, продолжавшиеся уже много лет, здесь, в Асконе, обострились особенно. По сути дела Алексей Георгиевич оказался между молотом и наковальней. С одной стороны, - жизнь, прожитая с Марианной; постоянная забота и помощь - профессиональная, материальная, духовная, - которую она ему оказывала на протяжении многих лет; наконец, слово «офицера и мужчины», данное ее отцу. С другой - выросший сын, который значил для отца очень много, был его надеждой и поддержкой. Под давлением матери Андрей требовал, чтобы отец узаконил свои отношения с ней.

Явленский разрывался внутренне, и ни та, ни другая сторона его положения не облегчали. В минуту особого раздражения он писал Галке:
«Елена выросла и больше не желает быть рабыней, хочет быть, как все. Этого она может добиться через венчанье со мной. Андрей должен носить мою фамилию, и если я его усыновлю, то заберу у Елены все, даже сына, а это совершенно невозможно. Марианна не понимает этого, она думает только о себе».

Наверное, в ваших словах и есть своя правда, Алексей Георгиевич! Но больше-то некому было о ней подумать. О ней, помогавшей в жизни многим людям и больше всех - вам, а теперь, в свои 60, оставшейся в полном одиночестве...

Тем временем Эмми Шайер продолжала пропагандировать творчество Явленского, и усилия ее, наконец, увенчались серьезным успехом. «Новый музей» Висбадена показал летом 1921г. ретроспективную выставку его работ, которая с триумфом прошла здесь, а затем отправилась в путешествие по городам Веймарской республики.

Сам художник приехал в Висбаден в мае - и город пленил его. Здесь он встретил людей, понимающих и способных оценить его творчество, почувствовал себя, наконец, дома. «Мне кажется, что я мог бы жить только в Германии», - писал он. ( Думая о событиях, происходящих, начиная с октября 1917 года, у него на родине, в России, он ощущал давящую боль внутри и старался никогда не говорить на эту тему.)

В марте 1922г. он сообщил Веревкиной, что остается в Висбадене и известил ее о разрыве. Еще через некоторое время вызвал к себе Андрея и Елену, с которой вскоре и обвенчался.

Елена

Вот и закончился для Явленского огромный - и по числу прожитых лет, и по их насыщенности - период жизни. Обозначим его двумя словами: с ней.
Теперь у него - настоящая семья, без кавычек: жена, сын. Что же представляла собой та, кому дал он свое имя?

Поразительно, как мало известно о ней! С фотографии 1920 года, где сняты они втроем с Явленским и Андреем, на нас смотрит еще молодая, темноволосая и темноглазая женщина. Скуластая, с плотно сжатыми, чуть тронутыми улыбкой губами. Глаза, впрочем, совсем не улыбаются, в них затаилось напряжение, может быть, тревога...

Ни один «явленсковед» почти ничего о ней не пишет. Образ ее складывался для меня по крупицам - из воспоминаний разных людей.
Характер?

По-видимому, проявлялся по-разному, в зависимости от того, с кем в этот момент приходилось ей иметь дело.

В дневниках Веревкиной сквозит ужас перед постоянными воплями «кухарки». Хлопаньем дверьми. Детскими горшками, которые всюду попадались ей в квартире. Но тогда Елена была еще молодой (причем очень молодой) матерью. Нетрудно себе представить: бессонные ночи, болезни ребенка, усталость, раздражение...

Элизабет Эрдманн, вдова Аугуста Макке, часто бывавшая у Веревкиной и Явленского в Мюнхене, вспоминает совсем другую Елену. Скромную. Незаметную. Почти невидимую Елену-Золушку:

«В маленькой соседней комнате жила Елена, молодая, милая особа, тихо и незаметно исполнявшая обязанности по ведению домашнего хозяйства,справлявшая всю ежедневную работу и не появлявшаяся за столом при гостях. В комнатке стояла походная кровать, швейная машинка, детская парта, а на стене висело множество ярких детских рисунков. Их автором был маленький Андрей, тогда шести лет, «племянник» Явленского, а в действительности сын его и Елены».

Последнее свидетельство - уже о Елене висбаденского периода. О Елене-жене, хозяйке. Как же она смотрелась в этом качестве?
Где-то в 1930-е годы художник А. Альтрип, друживший с Явленским, часто навещавший его и помогавший ему, больному, приводить в порядок работы, вспоминал:

« Иногда Явленский говорил: надо бы выпить чаю с печеньем.
Только по такому случаю удавалось увидеть Елену, которая где-то на заднем плане, молча, заботилась о домашнем хозяйстве.
- Позовите мою жену, - просил Явленский.
Я выходил из комнаты, находил ее в кухне или в саду, говорил, что муж о ней спрашивает, и возвращался к Явленскому.
Через короткое время мы слышали какой-то шорох за дверью. Явленский что-то говорил по-русски через закрытую дверь, потом обращался ко мне:
- Дорогой, посмотрите в металлической банке деньги!
Я подавал ему банку, Явленский вынимал оттуда несколько монет и просил отнести их к двери.
Поскольку в коридоре никого не было, я клал деньги на маленький столик рядом с дверью и возвращался. Через короткое время раздавался глухой звук захлопнувшейся входной двери, а еще чуть позже около двери в комнату снова слышался шорох.
Явленский просил меня посмотреть, нет ли уже чаю. Я выходил и обнаруживал на столике чайник, чашки, печенье, которое Елена купила, и - сдачу».
Призрак, мираж. Как видим, годы жизни с Явленским мало изменили ее психологию: скромна, застенчива до робости. Держится на заднем плане. Не пытается встать рядом со своим гениальным мужем.
Да и отдавала ли она себе отчет в его гениальности»?

Тот же Альтрип свидетельствует:

«Медитации», которые сам художник считал венцом своей живописи, супругой его поняты отнюдь не были. Однажды он (Альтрип) в присутствии Елены восхитился ими.
- Да, - ответила она, - папа умеет рисовать. Папа умеет хорошо рисовать. У нас могло бы быть много денег, но папа все время рисует дурацкие крестики»!

Нужны ли комментарии?..

Трудно, конечно, по немногим штрихам воспроизвести или, хотя бы, представить себе во всей полноте характер и жизнь Елены Незнакомовой. Но предположить кое-что можно...

Думается, была она, скорей всего, верующей, православной. И жизнь «во грехе» вряд ли могла ее устраивать. Как и странный «триумвират», с которым она вынужденно смирялась не одно десятилетие. Тем не менее, все годы, проведенные за рубежом сначала с двумя «хозяевами», потом с одним, она продолжала верно и неуклонно исполнять то, для чего считала себя предназначенной.

Не роптала. Растила сына, который, возможно, был ее единственной надеждой и радостью.

Получив статус законной жены, не рванулась «из грязи в князи», осталась во всем верной себе.

Не забудем также: вместе с другими персонажами этой истории она пережила разлуку с родиной, унизительное бегство из Германии, невзгоды, бедность, две мировые войны.

Принимая во внимание, что жизнь с художником - вообще нелегкое дело, а жизнь с гением может стать иногда просто сущим адом, этой женщине можно лишь искренне и от души посочувствовать.

После кончины Алексея Явленского Елена Незнакомова-Явленская переехала с сыном в Швейцарию. Она пережила своего мужа на 24 года. Сейчас они оба покоятся под одной мраморной плитой.

И ещё о женщинах в его жизни

Почему - опять и опять? Да потому, что, если бы не они, не их беззаветное служение, самоотверженная влюбленность и человеческая преданность, жизнь Художника потекла бы по иному руслу.

Многих его работ мы просто-напросто не увидели бы... Известность могла прийти к нему позже и в другой форме... Да мало ли еще сюрпризов способна была приподнести ему - и, следовательно, нам - судьба, сложись она иначе...

Но она сложилась так, что верная Галка продолжала заниматься работами Явленского. Причем не только их перевозкой из города в город, их обрамлением и развеской, т.е., организацией его выставок - от начала и до конца. Нет, она еще водила по этим выставкам экскурсии, читала лекции и доклады, объясняя зрителям секреты его творчества.

В том же 1921г., когда Алексей Георгиевич перебрался в Висбаден, Эмми Шайер посетила в Веймаре В.Кандинского, П.Клее и Л.Файнингера, руководителей мастерских Баухауза - высшей школы строительства и художественного конструирования. ( К слову, Явленскому тоже предлагали преподавать там. Отказался, мотивируя это тем, что «искусство непреподаваемо».)

Из разговора с ними выяснилось:

работы Явленского последних лет им хорошо известны;
они относятся к его творческим поискам с большим пониманием и пиететом;
в его «головах» они видят много общего со своими собственными исканиями.

Беседы вылились во взаимную симпатию, и в 1924г. была создана группа «Синяя четверка», куда, кроме названных художников, вошел Алексей Явленский.
Эмми Шайер представляла искусство этих четверых Европе, а потом повезла их работы в Америку.

И это тоже был подвиг.

В течение нескольких месяцев она писала письма в университеты, музеи и художественные союзы Соединенных Штатов. Тысячи писем.
Отвечали, конечно, далеко не все. Но и тех, кто заинтересовался ее предложением, хватило Галке на целое турне с выставками, докладами, интервью и, главное, - продажей картин.

Другим важным следствием визита Шайер в Баухауз и ее бесед с тамошними профессорами стало то, что Явленский впервые в жизни попробовал себя в графике. Видимо, в передаче Галки их темпераментных разговоров об искусстве что-то его зацепило, задело... Так или иначе, он сделал несколько рисунков и офортов. Но скоро понял, что идет против себя, что в первую очередь он - живописец.

...В 1927г., когда болезнь уже вплотную подобралась к Явленскому, он познакомился с художницей, мастером прикладного искусства и дизайнером Лизой Кюммель. Знакомство быстро переросло в дружбу и... Вскоре Лиза уже опекала Явленского: приводила в порядок его работы, покрывая их олифой, подклеивая уголки и систематизируя.

Художник Альтрип, один из друзей Алексея Георгиевича последних лет его жизни, характеризует их отношения следующим образом:
«...Эта женщина каждый день бывала у него. Она вела его корреспонденцию... составляла сводный каталог его произведений, записывала его воспоминания... Кюммель самозабвенно жертвовала собой ради этого человека и его творчества».

Примерно в это же время состоялось и другое знакомство Явленского - с госпожой Ханной Беккер фон Рат, художницей и скульптором, знатоком и ценителем искусства.

Алексей Георгиевич стал часто появляться в ее ателье, где его всегда принимали как дорогого гостя.

Он работал рядом с хозяйкой, и она многому училась у него, писала, что он очень ободрил и поддержал ее в творчестве...

В 1929г. Ханна основала «Общество друзей искусства Алексея Явленского», целью которого было спасение от нужды больного художника и его семьи.

Члены общества ежемесячно платили взносы, за что к концу года получали возможность за умеренную цену купить одну из работ Явленского. Большая часть этих денег поступала, разумеется, в фонд семьи.

Лишь спустя годы понял художник, по какому принципу работало Общество. А поняв, в очередной раз испытал безмерную благодарность Ханне и судьбе, посылавшей ему таких верных друзей-женщин...

Болезнь

Первые ее признаки появились у Явленского через некоторое время после переезда в Висбаден. Были они поначалу настолько еще неявными и незначительными, что он не обратил на них особого внимания. Да, пожалуй, в плане физическом они никак и не проявлялись. Иногда будто болела душа. Накатывал приступ меланхолии. Накатит - отхлынет, и можно жить дальше. Уходить с головой в работу. Забывать все, что хотелось забыть.

Следующие 10-11 лет он в основном продолжал писать «Абстрактные головы». Благодаря Галке творчество его получило широкий резонанс, картины стали попадать в собрания крупнейших коллекционеров Европы.

Однако болезнь развивалась, постепенно внедряясь в организм художника. Завладев им однажды, она, как ревнивая любовница, уже не выпустила его из своих объятий до самого конца.

В 1927г. Явленского мучают боли в ногах , а к 1929-му его диагноз определен врачами как деформирующий артрит в тяжелой форме. У него появляются первые признаки паралича рук и коленных суставов.

Но, несмотря ни на что, художник продолжает много работать. «Я болен, я зрел, но я не стар, - пишет он. - Я говорю с Богом, я молюсь ему в своих работах. Это зрелость».

В 1930г. паралич усугубляется. Три месяца пролежал Алексей Георгиевич в больнице в Штуттгарте, а затем поехал на курорт в Чехию.

Мелитта Райхерт, врач, лечившая его в Чехии, уже в конце 50-х прошлого века вспоминала свои беседы с этим необыкновенным человеком. Он рассказывал ей о своей жизни, о близких, «о долгой и прекрасной дружбе с Марианной Веревкиной, о которой он в глубине души продолжал печалиться».
Вот оно! Когда я писала статью о Веревкиной, меня мучил вопрос: неужели для Явленского годы совместной с ней жизни прошли без следа? И он, все перечеркнув, смог спокойно существовать в разлуке?

Нет! Не только не мог, не только безмерно мучился морально, но даже заболел на этой почве! Потому, что врачи не могли установить причину заболевания. Потому, что близкие знакомые художника недоумевали: как такой, всегда крепкий, здоровый человек стал рассыпаться на глазах? И только сам он знал.

Неоднократно разным людям он писал и говорил о том, что болезнь его «кармическая», что причина ее - «безумная душевная депрессия последних десяти лет», наконец, что это - «наказание за эгоистическое прошлое».

Жизнь его теперь протекает между мольбертом и больницами. Иногда, впрочем, ему удается встречаться с друзьями - и это огромная радость для больного художника. В 1932г. он лечился и диагностировался у профессора в Берлине, а потом посетил в Дессау Кандинского. Они встретились как братья, много вспоминали, говорили об искусстве...

С 1934г. он почти не может двигать правой рукой. Поэтому начинает писать уменьшенные в масштабе символические головы Христа, называя их «Медитациями».

«Я медитирую в красках», - пишет он Галке.

За последние три года своей работы он смог написать их более 1600. Искусствоведы считают «Медитации» - вершиной творчества Явленского, справедливо утверждая, что эта серия не имеет себе равных в истории искусства ХХ века.

Лицо-крест... Эта тема и раньше присутствовала у него. Но сейчас изображаемое выглядит иначе: резче, контрастней, мрачней. Художник работает, превозмогая сильную боль - и не только физическую... У него нет ни малейшей уверенности в том, что удастся выставить свои лики. Страдание, молитва, раскаяние проступают в них. Друзья называют его Иваном Карамазовым, ибо он, как герой Достоевского, тоже носит свой «ад в душе».

Рука тем временем практически отказала, и Явленский, сменив технику, стал писать, поддерживая правую руку левой. Работы он посылал Кандинскому, Нольде и Клее, и те в ответных письмах выражали ему свой восторг.

Осенью 1935г. он был две недели у друзей в Базеле и все это время пролежал в постели. Лили Клее писала об этом визите Нине Кандинской (третьей жене художника):

«Каким же он, бедный, стал больным человеком! Руки его совершенно скрючены, он не может двигаться...»

Тогда же он обратился к базельскому коллекционеру искусства, некоему К.Оберштегу, уговорив его встретиться с Веревкиной и испросить для него прощения. В 1936г. Оберштег посетил в Асконе Веревкину и просьбу Алексея Георгиевича в точности исполнил. Ответ ее он дословно передал Явленскому в письме:

«Я без горечи думаю о Явленском. Я все преодолела и ничего не хочу заново возрождать. Явленский стал для меня чужим, но я знаю, что он больной и несчастный человек, поэтому я молюсь за него».
Окончательность разрыва преследовала Явленского как кошмарный сон. А между тем, ему, человеку глубоко верующему, а в последние годы и душой, и искусством своим прямо обращенному к Богу, следовало бы больше значения придать ее молитве. Веревкина стара, ей 76лет, через 2 года она умрет. Ее вера сильна, жители Асконы даже зовут ее «баронессой-монашкой»...

Быть неискренней в ее ситуации, по-моему, невозможно, быть неискренней с Богом - тем более. И если она готова молиться за Явленского, это, наверное, что-нибудь да значит. Мне думается, в этих последних ее словах - благословение ему, прощание и прощение...

8 февраля 1938г. Марианна Веревкина скончалась.Узнав о ее смерти, потрясенный Явленский заказал фотографии из Асконы, которые были сделаны во время ее погребения...

Преодоление

И опять, на закате жизни, в человеческую судьбу художника вторглась история. В 1933г. к власти в Германии пришел Гитлер. Многие друзья Явленского покинули страну, найдя пристанище кто в Европе, кто в Америке. В Америке оказалась и Эмми Шайер, верная Галка, поддержка и опора Явленского в течение многих лет.

Больному и немолодому художнику уезжать было некуда. К тому же, в 1934г. он получил немецкое гражданство, на которое подал документы еще в 1930-м. И именно в тот момент, когда Явленский стал гражданином страны, где, как ему казалось, только и мог жить, куда он так рвался в свое время из Швейцарии, его искусство стало здесь ненужным. Было объявлено вредным. Вырожденческим.

С 1933 по 1937гг. последовали запрет на его выставки, конфискация его работ из немецких музеев и публичное их опорочивание. Апогеем деятельности «Имперской палаты изобразительного искусства» Третьего рейха явилась всегерманская выставка дегенеративного искусства в некогда родном Явленскому Мюнхене, открывшаяся 31 марта 1936г.

Из разных городов и музеев Германии свозили сюда произведения, своей художественной и смысловой сутью не отвечающие нацистской идеологии. Каждый экспонат был снабжен соответствующей надписью, «разъясняющей» простому немецкому зрителю «дегенеративную» суть произведения.
Прямо скажем, это стало малоприятным подарком к 70-летнему юбилею художника, состоявшемуся 26 марта.

С мучительными болями пришел он к этой дате, и лишь многочисленные искренние, восторженные поздравления от друзей и поклонников со всей Европы и Америки удерживали его от отчаяния.

Выставку «вырожденческого искусства» он посетил в инвалидной коляске, в сопровождении жены, обнаружив там четыре своих работы. Среди «дегенеративных» полотен оказались произведения большинства друзей и соратников его молодости. Были здесь и все представители «Синего всадника», и Шагал, и Пауль Клее...

Казалось бы, можно гордиться таким соседством. Но старый, измученный болями художник, всегда далекий от политики, не мог понять, за что его шельмуют. Для кого, превозмогая себя, он пишет часами? Какая судьба постигнет его «Медитации», если выставляться запрещено, а то, что он создает, власти считают «дегенеративным»!?

... Тем не менее, пока руки, помогая одна другой, способны были хоть как-то удерживать кисть, он продолжал работать. Процесс живописи ощущался им теперь как «молитва в красках», как «тоска по Богу».

В последние годы своего творчества с помощью верного Альтрипа Явленский еще пробовал новые техники: несколько медитаций написал на золотом фоне, на промасленной бумаге, на небольшом холсте, который Альтрип покупал, грунтовал и натягивал для него.

В 1937 - 1938гг. дух его был по-прежнему силен, но тело почти отказало ему. Он прикован к инвалидному креслу и с миром общается только с помощью Лизы Кюммель. Он еще пытается работать, но все реже. Все меньше...

Последние три года своей жизни художник уже ничего не пишет.

Он умер 15 марта 1941г., не дожив нескольких дней до своего 77-летия.

В отечественном искусствоведении мне встречалось утверждение, будто бы Явленский покончил жизнь самоубийством. Однако немецкие авторы его никак и нигде не подтверждают, да и простая логика ему противится. Как мог человек, утверждавший, что «художник своими формами и красками должен выразить то, что есть в нем божественного», что его «Медитации» - это молитва в красках, а «искусство -это устремленность к Богу», - как мог он совершить под конец жизни такое кощунство?

К тому же, самоубийц церковь не отпевает, на освященной земле не хоронит. А Алексей Георгиевич Явленский покоится на кладбище при Русской православной церкви; отпет был по всем правилам, а надгробную речь над ним произнес его многолетний друг А. Эрбсле.

Остается добавить, что архив Явленского находится в Швейцарии, в Локарно, городке, расположенном неподалеку от Асконы. В Локарно живут внучки художника Лючия и Ангелика и их мать Мария, вдова Андрея. В 90-х годах прошлого века они подготовили и издали капитальный четырехтомный каталог живописного и графического наследия Мастера».  - Марина Баранова. «Алексей Явленский: путь художника». «Иные берега» №2(18), № 12(18), 2010 год.









Rambler's Top100

Copyrights © 2001-2019.«РУССКИЙ ПОРТРЕТ»  Все права защищены.