Марк Ротко

Ротко не оставил предсмертной записки, объяснявшей его поступок. Из жизни он ушел совершенно трезвым, в крови не обнаружили следов алкоголя...

И друзья художники ломали голову — почему он это сделал? Его личный врач, Аллен Мид, утверждал, что нашел улучшение в состоянии его сердца. А художница Хедда Стерн все время повторяла: «Кто был этот незнакомец, который убил моего друга Марка Ротко?»

Проблемы со здоровьем, нелады в семье, конечно, сыграли свою роль, но был еще один фактор, усугубивший ситуацию. Ротко был связан контрактом с компанией «Мальборо», владевшей сетью художественных галерей в Америке, Европе и Японии. В тот день, когда художник покончил с собой, галерея должна была отобрать для продажи часть его работ. По утверждению автора книги «Наследие Ротко» американской журналистки Ли Селдес, он жаловался друзьям, что «Мальборо» оказывает на него давление, заставляя продать по очень низким ценам лучшие его холсты. Посредником в этом деле выступал налоговый советник художника Бернард Райе.

Бернард Райе - богатый юрист и коллекционер, в последние два года жизни Ротко был единственным близким ему человеком. Райе славился тем, что угадывал в еще неопытных новичках будущих звезд артистического мира. Он становился не только их налоговым и финансовым советником, но буквально нянькой. Поставлял им врачей, покупал дома, следил за диетой. Своенравный Ротко беспрекословно слушался респектабельного юриста. Возможно, рано потерявший отца художник увидел в Раисе мудрого старшего наставника, которого ему всегда подспудно не хватало. Ли Селдес говорила: «Ротко не знал, что у Раиса одновременно были связи с галереей "Мальборо", он не знал, что Райе брал деньги и у него, и у них. Он доверял Раису. А когда он понял, что Райе его предал, что "Мальборо" принуждает его продать картины... Это и стало причиной его самоубийства».

За полтора года до трагедии, 13 сентября 1968 года, Ротко составил завещание. Он не прибегал к услугам профессионального нотариуса, а обратился к своему налоговому советнику Бернарду Раису. «Берни — сказал он, — ты же знаешь, как я ненавижу все это адвокатское сословие, к тому же терпеть не могу ездить в лифте. Не мог бы ты написать для меня одну бумагу». Большую часть наследства Ротко завещал благотворительному фонду своего имени, который тут же и учредил. Это почти восемьсот работ общей стоимостью более 20 миллионов долларов, а также около 300 тыс. долларов наличными.

В попечительский совет фонда вошли несколько известных историков искусства и три душеприказчика — юрист Бернард Райе, художник-абстракционист Теодор Стамос и профессор антропологии Мортон Левин. Устав фонда был расплывчатым. Кроме заботы о творческом наследии Ротко, среди его задач значилась и помощь бедным художникам и писателям.


По закону, несмотря на завещание, половина наследства должна была достаться жене Ротко. Но она скоропостижно умерла от инфаркта сразу вслед за мужем летом 1970 года. Наследниками, равноправными с фондом, стали дети художника: 19-летняя Кейт и 6-летний Кристофер.

Кейт Ротко обратилась к фонду с просьбой отдать ее долю наследства не деньгами, а картинами. Она хотела взять на себя заботу хотя бы о части наследия отца. И тут выяснилось, что у фонда картин нет. Оказалось, что еще в мае 1970 года, почти сразу после смерти Ротко, душеприказчики от имени фонда заключили два контракта с компанией «Мальборо», зарегистрированной в Лихтенштейне и владевшей сетью художественных галерей в Америке, Европе и Японии.

По первому контракту «Мальборо» купила 100 лучших картин Ротко за 1 млн. 800 тыс. долларов, при этом картины компания получала сразу, а деньги выплачивала в течение 13 лет и без процентов. По второму контракту «Мальборо»» получала остальные картины Ротко для продажи под 50 процентов комиссионных. В итоге, уплатив фонду первоначальный взнос в размере 200 тыс. долларов, «Мальборо» стала распорядителем всего творческого наследия художника.

0 сделке с «Мальборо» знали только три душеприказчика. Остальные члены попечительского совета фонда были не в курсе. Чтобы сделка выглядела законно, Райе изменил устав фонда. Пункт о том, что его главной целью является забота о творческом наследии мастера, исчез. Фонд был полностью переориентирован на выплату пособий неимущим деятелям искусства. Получалось, что картины было необходимо обратить в деньги.


Хотя все родственники и знакомые считали это безнадежным делом, Кейт Ротко решилась на борьбу с фондом и стоящей за его спиной компанией «Мальборо». Дочь Ротко слишком хорошо знала, как важно для ее отца было не распылить свое творческое наследие, и была убеждена, что сделка фонда с «Мальборо» полностью противоречит его воле.

С большим трудом юная студентка медицинского колледжа уговорила опекунов младшего брата присоединиться к ней. В ноябре 1971 года адвокаты детей Ротко обращаются в суд. Они обвиняют душеприказчиков в заговоре с целью обманом завладеть наследством, требуют отстранить их от дел и аннулировать контракты с «Мальборо».

Поначалу казалось, что скептики правы. «Судебная машина» набирала ход очень медленно: запрос, возражение на запрос, еще запрос — гора бумаг росла, а результата — нет. Это было на руку компании: у нее больше денег на юристов, да и время работало на «Мальборо»: пока суть да дело, картины Ротко уплывали в частные коллекции.

Первой победой Кейт стало решение нью-йоркского судьи Мидоника еще до начала процесса наложить запрет на продажу картин Ротко, которые галерея не успела пристроить. Второй — подключение к делу нью-йоркской прокуратуры. Она усмотрела в действиях душеприказчиков ущемление общественных интересов — ведь часть картин могла попасть не на рынок, а в музеи.

Помощник прокурора (в российской системе правосудия эта должность соответствует следователю по особо важным делам) Гарольд Харроу начинает широкомасштабное расследование. Этот честный служака с бульдожьей хваткой оказался самым опасным противником могущественной «Мальборо». Он не только «прошерстил» документацию американского филиала компании и буквально «вывернул наизнанку» ее служащих, но и отправился в Европу. Там он прошел по «цепочке» подлинных и мнимых продаж картин Ротко, «уступленных» фондом компании.




Лысеватый очкарик с усами щеточкой, одетый в скромный, помятый костюм, вежливо, но настойчиво «беседовал» с лощеными аристократами-коллекционерами и снобами-музейщиками. Но самое важное — используя сеть своих информаторов и помощь европейских коллег-полицейских, помощник прокурора разобрался в хитром механизме устройства «Мальборо» и методах ее работы.
Изучив информацию, собранную Харроу, генеральный прокурор Нью-Йорка Лефковиц присоединяется к иску детей Ротко. Прокуратура и семья художника обвиняют не только душеприказчиков, но и «Мальборо», считая, что она скрывала истинную цену, полученную от продажи картин Ротко, чтобы уменьшить долю наследников.

В результате 14 февраля 1974 года в 10.30 утра семь команд адвокатов, представлявших интересы различных сторон, заняли свои места в украшенном роскошными резными деревянными панелями зале суда Саррогейт. Материалы предварительного следствия составили более 23 тыс. страниц, к делу были приобщены 500 доказательств.



Адвокаты душеприказчиков утверждали, что Ротко сам за год до смерти заключил с «Мальборо» эксклюзивный контракт на 8 лет.
По нему компания гарантировала ежегодную покупку 4 картин, что обеспечивало художнику постоянный доход примерно в 100-120 тыс. долларов в год. После смерти Ротко душеприказчики якобы могли действовать двумя способами: либо соблюдать условия контракта и продавать через «Мальборо» 4 картины в год, что было мало для обеспечения деятельности фонда, либо могли подписать с «Мальборо» новое соглашение и получить сразу много денег. Это они и сделали.

Адвокаты наследников утверждали, что спешить некуда. Ведь Ротко оставил фонду 300 тыс. долларов — вполне достаточно для продолжения деятельности. Кроме того, никакой крупной суммы фонд не получил. За первый год «Мальборо» заплатила фонду всего 200 тыс. долларов. Столько можно было легко выручить от продажи 4 картин. Выгод никаких, а ущерб очевиден — все холсты Ротко ушли из фонда по бросовым ценам. В выигрыше оказались «Мальборо» и те, кто «сдал» ей наследство Ротко.

В ходе допроса свидетелей выяснилось, что Бернард Райе был не только налоговым советником Марка Ротко, но и секретарем-казначеем нью-йоркского отделения «Мальборо». Именно он в свое время убедил Ротко сотрудничать с «Мальборо», хотя другие галереи предлагали лучшие условия. Кроме того, Райе был коллекционером, и «Мальборо» помогала ему выгодно продавать картины. Но мозговым центром «операции Ротко» был вовсе не он, а владелец компании «Мальборо» Фрэнк Ллойд.



Фрэнк Ллойд — настоящее имя Левай — родился в Вене в семье потомственных торговцев искусством, но семейным бизнесе пренебрег, а начал с создания сети бензоколонок. Вся его семы жертвой Холокоста. В арт-бизнсс пришел только после Второй мировой войны. Начинал с небольшой галереи в Лондоне, которая  торговала старыми мастерами. Потом занялся современным искусством. За десять лет создал гигантскую машину под названием «Мальборо». Формально он числился всего лишь одним из служащих компании с зарплатой 100 тыс. долларов в год. Жил в поместье на Райском острове на Багамах, откуда и руководил своей империей.

Его жизненное кредо исчерпывалось двумя фразами: «Я никогда не подписываю никаких 6умг» и «Я коллекционирую деньги, а не искусство». К середине 60-х Ллойд стал некоронованным королём рынка современного искусства.

Находясь на свидетельском месте, Ллойд заявил, что умеет «делать» художников, это его «ноу-хау» в арт-бизнесе. Без его помощи о художнике Ротко никто бы и не узнал.

Ллойд: «К 1963 году Ротко был конченым человеком. Hикто не хотел связываться с его картинами. Кроме меня и Раиса, никто не верил. Мы спасли его, дав надежду». Однако историки искусства, приглашенные судом в качестве экспертов, заявили, что к началу 60х Ротко уже был мировой знаменитостью и Ллойд просто паразитировал на его славе.

 Классик американского искусствоведения, профессор Колумбийского университета Мейер Шапиро писал: «Во время выставки  в Англии в 1955 году я видел студентов и молодых художников, катавшихся по полу от наслаждения картинами Ротко. Ротко и другие абстрактные экспрессионисты прославили Америку больше, чем её знаменитые генералы и президенты».

Ллойд, однако, заявлял: «Эти господа не дилеры. Они далеки от понимания механизма финансового успеха художника, который не имеет ничего общего с их эстетическими оценками. Мы хотели сконцентрировать в своих руках все наследие Ротко, выбросить часть картин на продажу по невысоким ценам, расширить круг покупателей, "подсадив" арт-мир, и прежде всего Европу, на искусство Ротко, а потом взвинтить цены на остальные вещи. Если бы не суд, то все остались бы довольны — и фонд, и наследники».